Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 33)
— Такие вещи говорятся или один раз, или не говорятся вовсе, — твёрдо повторяла она. — Я хочу быть счастливой.
Если Вика ясно представляла, чего она хочет, то я разрывался между гордостью и отчаянием, слишком сильным, чтобы его скрывать.
— Храмцов, верни мамину картину, — однажды потребовала Вика. — Такую синюю, серебристую. Она всё равно тебе уже не нужна.
Но я не отдал.
Сашка ни о чём не спрашивал. Я обещал ему приходить по воскресеньям. Вика сказала, что это не обязательно. Я не стал спорить. Мы оба не стали ни с чем спорить.
Я переехал в мамину квартиру. Она уже не пахла нашей прежней жизнью — ни мамой, ни тем более Викой. Теперь все углы и половики благоухали метками кота недавно съехавших жильцов.
Бродил ночами по квартире, пил корвалол и таблетки от бессонницы. Побрызгал корвалолом углы в ванной и за шкафом, протёр камфарой деревянные поручни дивана. Купаж получился знатный, и через неделю я разобрал — а где не смог разобрать, там и разломал — мамину старую мебель и отволок её на помойку.
В тот раз Э. Д. снова не смогла принять меня в клинике. Она не распространялась, но было понятно, что у неё неладно со здоровьем. Я написал ей в письме номер своего телефона, и она перезвонила мне на следующий день. Сказала, что будет рада принять меня у себя дома.
Так я впервые попал в её квартиру, в место, которое в скором времени будет значить для меня очень много. Знаю, что психотерапевты часто ведут приём на дому, но в этом приглашении для меня присутствовал особый смысл.
Чай, разлитый в невесомые чашечки из костяного фарфора, жёлтый абажур с драконами и беседа, обычная, домашняя, — это, быть может, имело не менее целительный эффект, нежели все те недели, что я корпел над записями.
— Позвольте полюбопытствовать, чем закончилась история про Грачёвых? Я так и не поняла из вашего рассказа. Они развелись?
— Да. Но потом сошлись снова. Живут вместе до сих пор.
— Теперь понятно. Спасибо.
Она была одета в чёрную вязаную шаль с кистями, накинутую поверх светлой блузки. На ногах — тёмные джинсы. Аккуратно собранные в высокий пучок седые волосы оттеняли темноватый, оливковый цвет её кожи. Уже много позже я обнаружил в архиве семьи В. фотографии времён её молодости; я не ошибся, Э. Д. тогда обладала своеобразной красотой: острые скулы, крупный нос и выпирающий подбородок с ямочкой придавали её внешности нечто хищное. А сейчас вся она словно высохла, и внимание притягивали глаза: тёмные, глубоко посаженные, — казалось, они светились на её худом морщинистом лице.
Э. Д. сидела в кресле с резными подлокотниками — точно такое же кресло было предоставлено в моё распоряжение. Она принимала меня в гостиной. Абажур освещал ту часть комнаты, где мы находились. Там же возле окна стоял дубовый стол с бурым сукном; на столе стопками лежали бумаги и книги. В левом углу стола, словно пришелец из другой галактики, стоял плоский монитор компьютера, перед ним — беспроводная клавиатура. Э. Д. проследила за моим взглядом.
— Эклектика, — с улыбкой сказала она. — Но что поделаешь. Время диктует обстановку.
Я перевёл взгляд на чёрно-белую фотографию, стоящую на полке большого старинного буфета, рядом с которым располагалось моё кресло. Фотография, судя по всему, была сделана в начале прошлого века. На меня смотрел человек в рясе, с длинной бородой и длинными волосами, зачёсанными назад и разделёнными прямым пробором. Я помнил, что прадед Э. Д. был священником.
— Ваш родственник? — спросил я.
Моя собеседница сначала не поняла меня, а потом поглядела на фотографию и рассмеялась. Поразительно, насколько молодо звучал её смех.
— Родственник? — она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Ну что ж, пусть будет родственник. Была бы счастлива, если б это было так.
Намного позже я понял причину её веселья. Когда узнал, что на полке стояло изображение Иоанна Кронштадтского.
— Как себя чувствуете после проделанной работы?
Ответил честно:
— По-разному. В целом — полегче. Но до сих пор не понимаю, что мне делать со своей жизнью.
— А чего вам не хватает, Юра? — спросила она. — Что вам нужно? Как сами считаете?
Я подумал и ответил:
— Уверенности. И покоя.
Она снова улыбнулась, пододвинула ко мне блюдечко с печеньем.
— А сейчас вам спокойно? Скажите как есть.
— Да.
— Можете запомнить это состояние навсегда?
Я закрыл глаза и попробовал зафиксировать всё, что вижу: комнату, буфет, заварочный чайник. Открыл глаза и посмотрел на Э. Д.
— Могу. Но сейчас рядом вы. Когда вас не будет рядом, боюсь, я не сумею.
Э. Д. надела очки и пристально на меня посмотрела.
— Вы так хорошо запомнили самые травматичные моменты вашей жизни. Сумели описать их, передать состояние. Значит, и сегодняшнее ощущение вы тоже сможете запомнить.
Я хотел что-то возразить, но у меня не повернулся язык.
— Это насчёт покоя, — продолжала она. — А что касается чувства уверенности… Может, вам нужна вера, а не уверенность?
— Ну какая может быть вера, — сказал я устало. — Я агностик. В Бога не верю. Зато я верю вам как врачу.
Она вздохнула.
— А лучше если бы наоборот.
— Вы лишаете меня последней надежды.
Она сделала ладонью отрицающее движение.
— Нет. Верить тому, что говорят люди, следовать решениям, которые они принимают насчёт вашей жизни, — гибель. И я в этом смысле ничем не отличаюсь от тех, кто делал это с вами раньше. Ваша мама, ваш друг Андрей Николаевич или ваша жена. Потом, может быть, в этот ряд встанет и ваш сын. Все наши слова, все наши решения должны быть вами перепроверены и взвешены.
— На каких весах?
Возникла пауза. На стене в квартире Э. Д. висели, да и до сих пор висят, старые ходики с маятником. До сих пор слышу, как они отсчитывают секунды до её ответа.
— Стройте свои весы сами, — сказала она. — Или поставьте в своей душе нечто непоколебимое.
Мне показалось, что она опять говорит о Боге.
— Ничего нет окончательного, — ответил я. — Всё можно опровергнуть. И самое ужасное, нет никакого средства уйти от того, что меня ждёт.
— Ваша бывшая жена. У неё ведь тоже нет средства уйти от того, что её ждёт.
— А при чём тут моя бывшая жена?
— Её мать умерла от рака. Это ничуть не лучше Альцгеймера.
Я молчал. Потом выдавил из себя:
— Да. В их семье есть своя трагедия.
— А знаете, что означает слово «трагедия» на самом деле?
— «Песнь козлов»?
— Нет, это слово означает «жертва».
Задание 14. Какбох
Признаться, я никогда не боялся темноты. Темнота радовала меня, а яркие лампы раздражали, били по глазам. Особенно — люминесцентные светильники, которыми были оснащены все детские учреждения семидесятых-восьмидесятых годов. Их дребезжание утомляло меня. Читал я всегда в темноте, при свете настольной лампы, и быстро посадил зрение.
Я любил фантазировать, придумывать тайны и сказочные истории, но в придуманные вещи я не верил. Не верил в чудовищ, в ночных монстров, в гномов и домовых. Знал, что не бывает ни леших, ни ведьм, ни привидений. Все эти персонажи были нужны для игр, в которые я играл. Но была ещё одна особенность: в моём мире имелся Бог, Его-то я и боялся больше всего на свете.
Бога я боялся так же, как и самолётов, — с приливами дрожи и холода. В детстве я потерял сознание в здании аэровокзала. Приехала скорая и объяснила маме, что с аэрофобией бороться бесполезно. Ей посоветовали не терять времени, а ехать в Крым поездом или на машине.
Страхи сопровождались приступами паники. Иногда мне казалось, будто я почти ощущаю Божье присутствие, и мне становилось не по себе. Я забивался в тёмный угол и замирал, надеясь, что там меня Бог не увидит. Но спрятаться от Него было невозможно, поскольку Он был везде. Страх охватывал меня неожиданно. Рядом со мной, за моим плечом начинало колыхаться нечто, словно дул ветер и воздух трепетал. Это подрагивание тревожило меня и пугало.
Когда я слышал фразу «Бог тебя накажет!» — я воображал, как Он, например, наказывает Ромку из четырнадцатой квартиры. Ромка был белобрысый, сопливый, а его руки, вечно покрытые цыпками, походили на лапы ящерицы — да и сам он был как земноводное, вёрткое и неприятное на ощупь. Его жёсткие, острые кулаки оставляли на моём теле и лице болезненные синие кровоподтёки, а бить меня Ромка любил и никогда не упускал такой возможности.
Очень хотелось, чтобы Бог оторвал Ромке руку в лифте. Я представлял себе, как Ромкина нога застревает между качелями и перекладиной и с хрустом ломается. Бежал домой и прятал голову в подушку. Бог показывал, каким образом Он расправится с Ромкой, а мне было и мерзко, и приятно, и страшно.
— Какбох! Какбох! — бормотал я, и мои губы становились солёными, а нос не хотел дышать, потому что я плакал.