Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 36)
Я усмехнулся. Вспомнил, как лет десять назад мы так же болтались по набережной и, когда Грачёву приспичило, он пристроился прямо подо львом-лягушкой. А теперь вон оно что. Капиталисты в Неву не мочатся.
Вода качалась. Потом на гранитный пятачок пришёл незнакомый мужик с собакой. Собака была очень молодая, не то просто дурная. Она с бешеной скоростью скатилась по лестнице — мимо меня лихим вихрем мелькнуло что-то рыжее и квадратное — и с разбегу плюхнулась в воду.
Над водой торчала мокрая морда с высунутым языком, а вокруг колыхались громкие маленькие волны — собака, казалось, была вечным моторчиком радости. Псина гребла от одного льва к другому и обратно со всей яростью простого животного счастья. Я наблюдал заплыв и понемногу успокаивался.
Подошёл Грачёв.
— Во шпарит, — присвистнул он, насчитав тридцать собачьих кругов.
Я ничего не ответил.
Похоже, хозяин собаки замёрз — на нём были только футболка и шорты, а ночи стояли сырые. Раздался свист, потом ещё и ещё. Наконец лохматая животина выскочила из воды и, устроив нам с Грачёвым холодный душ, рванула за удаляющейся фигурой.
— Искупались, бля, — констатировал Грачёв, вытирая лицо рукавом.
Совместные водные процедуры всегда считались полезным атрибутом в деловых разговорах. Римляне, например, ходили в бани.
— Ты мне что-то предлагаешь? — спросил я Грачёва. — А то я не понял.
— Ну, я хотел, — сказал Андрей. — Но я мудак, конечно. Явился, понимаешь, не запылился.
— Ну, явился же.
— Это да.
Мы поднялись. Время стояло позднее. Пора было расходиться по домам.
Грачёв повернулся, взмахнул рукой, и — как всегда у него бывает — словно по волшебству, к нашему поребрику причалило такси.
— На Гражданку довезёшь? — спросил он водителя, и когда тот пробубнил что-то в ответ, Грачёв кивнул мне:
— Давай, чувак. Залазь.
Я замотал башкой, но Грачёв вздохнул и, открыв заднюю дверцу, сказал:
— Храмцов, слушай сюда. Сейчас мы едем к тебе, а завтра посмотрим, что у тебя с хатой. Может, ремонт какой нужен.
Я сел, и машина тронулась. Я ехал домой. А Грачёв собирался ремонтировать мою хату, но по правде — меня самого.
И я уже видел, что сегодня до бухла дело не дойдёт. Андрюха ввалится в квартиру, упадёт на диван и, пока я ставлю чайник и ищу чистые рюмки, уснёт как убитый. Но это неважно. Меньше вколол — больше помог, подумал я.
И мне, впервые за долгое время, стало спокойно.
Задание 16. Валентина
Вся моя жизнь после развода вертелась исключительно вокруг работы, как луна вокруг земли. Больше в ней почти ничего не было. Сашка появлялся редко, Вика и вовсе перестала звонить. Грачёв заправлял делами, в которых я был не нужен. Я стал чаще ошибаться в диагнозах (или просто начал это наконец замечать?). Если нужно, менял в заключениях величины жизненно важных параметров, подгонял их под норму или рисовал пациентам нужное заключение, миокардит или стеноз. Я не видел в этом ничего плохого: у каждого человека, болен он или здоров, должен быть выбор. И хорошо, что я могу человеку в этом помочь.
Я давно привык: пациенты платной клиники считают врача обслуживающим персоналом и полагают: за деньги доктор готов вытерпеть всё, даже враньё и хамство. С грубиянами и подонками я научился общаться ещё тогда, когда работал у Мадины. Помню, как один мажорик в присутствии больных и врачей выматерил её за какую-то мелочь. Помню, как я подкараулил грубияна и выволок его на лестничную клетку, где курили его соседи по отделению. В их присутствии я ткнул мужика пару раз в солнечное сплетение, и к следующему утру он приполз к Мадине извиняться. Ни один больной тогда меня не заложил.
С грубиянами я веду себя просто, с наркоманами тоже просто, но по-другому. У нариков блестящие глаза и пластика, словно у змеи перед броском. Я стараюсь уходить в другой ритм, чтобы не раскачиваться под музыку этой змеи. А одну мою коллегу такие пациенты доводят до слёз. Однажды она рассказывала, как на приём к ней пришёл обколотый красавец. Улыбаясь красивыми искусственными зубами, парень громко сказал: «Работка у вас — полное дерьмо. Но вам подходит».
Скажу честно: у меня тоже случаются неожиданные проколы, и бывает, что я не знаю, как себя с пациентом вести.
Однажды ко мне пришла миловидная высокая шатенка — выше меня на две головы, не меньше. Записалась на исследование малого таза. Гинекология не вполне мой профиль, но, если больше некому, я беру и таких больных. Ничего особенного. Осмотр и осмотр.
Пациентка, судя по всему, считала себя беременной. Но экран показывал, что никакой беременности нет. Ровный и тонкий эндометрий, маленькие яичники, в одном из них — растущая яйцеклетка, фолликул.
— А задержка-то была? — спросил я.
— Если бы не было, я бы не пришла, — обиженно сказала девушка.
— Большая задержка?
Девушка сжалась, поглядела на экран.
— Вы видите ребёнка?
Я сместил датчик вправо, потом влево.
Девушка замотала головой и потребовала повернуть экран.
— Где ребёнок?
Картина была мне ясна.
— Ребёнка нет, — сказал я как можно мягче. — Вы не беременны.
— Вы просто не видите! — сказала она с укором. — Не видите! А я вижу его!
— Где? — машинально повернулся я к экрану.
— Здесь! — она ткнула в чёрно-белые разводы. — Вот голова, вот руки. Ноги — вот!
Она смотрела на мелькающие сигналы и тянулась к ним, как будто пыталась поймать повисшего в пустоте придуманного малыша.
— Он повернулся!
Я убрал датчик и попросил пациентку одеться. Она схватила меня за полу халата.
— Мой ребёнок, он… мальчик, да?
— Он не мальчик.
— Я так и знала, что девочка. А на каком я месяце?
Она стояла передо мной босиком.
— Валентина… Сергеевна! — умоляющим голосом сказал я. — Вам обязательно нужно одеться.
Она отпустила мой халат и бросилась натягивать юбку.
— На левую сторону надеваете. — сказал я, отворачиваясь.
Она выскользнула из юбки. С горем пополам оделась.
— Куда мне записаться? — спросила она.
— Идите к гинекологу.
Валентина ушла и унесла с собой большую часть моих сил. Чёрт знает что, подумал я. Голова, ноги.
Монитор насмешливо мигал.
Так в моей жизни началась Валентина. Мои будни, к тому времени довольно однообразные, она сделала гораздо веселее.
Валентина ходила ко мне полгода подряд, на все исследования, которые я умею делать. Сначала я исследовал ей брюшную полость. Потом — отдельно — мы смотрели почки. В сердце у Валентины нашёлся маленький пролапс. В щитовидной железе, к моему удивлению, было всё в порядке.
Потом мы снова искали ребёнка и, как вы понимаете, ничего не отыскали.
«Странно, — сказала Валентина задумчиво. — Куда он делся?»
Я тоже не знал.
Вся клиника покатывалась надо мной со смеху, но Валентина исправно платила, и никаких претензий к ней не было и быть не могло.
Однажды она записалась на нейросонографию.