Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 29)

Печень была увеличена, правда, не сильно. В правой доле, недалеко от общего желчного протока, я увидел образование с чёткими ровными контурами.

— Судя по всему, гемангиома[6], — сказал я.

— Давить на проток может? — спросил Андрей.

Я пожал плечами.

— Чисто теоретически всё может быть.

— Понятно, — сказал Андрей.

И на несколько дней он пропал из виду. Даже трубку не брал. Потом появился, взъерошенный, злой. От него несло перегаром.

— Как Митька? — спросил я.

У меня ещё не закончился приём, и Грачёв сидел в нашей каморке для переодевания. На нём не было лица.

— Хрен мне, а не Митька, — сказал он. — Увезла.

И заплакал. Я обалдел настолько, что не нашёлся, что сказать. На кушетке меня ждал пациент. Грачёв вытер мокрое лицо, зло поглядел на меня и махнул рукой.

— Вали отсюда, — сказал он. — Больные ждут. Я всё равно сейчас пойду.

И ушёл, не успел я закончить приём.

А случилось вот что. Таня выяснила, что Грачёв ничего никому не сказал и увёз больного ребёнка на обследование. Она мгновенно обратилась в милицию. Когда не нужно, наша милиция реагирует молниеносно. Грачёва задержали, и пока с ним разбирались стражи порядка, Таня своими силами определила Митьку в детскую больницу по месту собственной прописки, у чёрта на рогах.

— И понимаешь, брат, — сказал Грачёв в трубку, — я еле-еле добился разговора с врачами… Короче, никакой гемангиомы или другого образования они не подтвердили. Лечат, но, судя по всему, ребёнку не лучше. Рабочий диагноз — токсический гепатит. Отравление.

Я слушал и хмурился. Нет опухоли? Как так? Я же отчётливо видел, ошибки быть не может! Или… может? Я пока ещё не сошёл с ума. Или…

— А ферменты? А клиника? Она разная при механической и при гепатите! — настаивал я.

— В этой педиатрии чёрт ногу сломит, — вздохнул Андрюха. — У детей всё не как у людей.

— А томография? — закричал я в трубку. — МРТ ему делали?

— Какое там, — сказал Андрей. — Это ж детское отделение. Они детей на томограф не посылают.

— А под наркозом? — не унимался я.

Трубка вздохнула.

— Говорю как есть. Лечащий врач считает, что томография нецелесообразна. Буду оказывать давление на персонал — мне не разрешат видеться с сыном.

И тут я подумал: кто я, в конце концов, такой? За что сражаюсь? Я вполне мог принять за гемангиому какое-то постороннее наслоение. Досадно, но что ж, похоже, я ошибся.

Вике дома можно было ни о чём не рассказывать. Она и так всё знала.

Но я психовал.

Не находил себе места. И, кажется, даже не потому, что оплошал. Ошибся и ошибся, ничего, переживу.

Если с Митькой что-то случится, я знал, что этот ужас камнем будет висеть у меня на шее. Мог увидеть, но не увидел. Мог настоять, но не настоял. Мог поддержать…

Назавтра я позвонил Андрею. Всё утро он был занят, но к вечеру ответил.

Непонятно, какие именно Грачёв задействовал связи, однако уже на следующий день после нашего разговора он беседовал с главным врачом той самой тьмутараканской больнички. После беседы ребёнку сделали повторное УЗИ, и мой неведомый коллега наконец-то, с пятого или с какого там раза, подтвердил «наличие дополнительного образования в печени», а кроме того, и расширенный общий желчный проток, и механическую желтуху. Опухоль нужно было удалять, и Митьку перевели в крупную детскую больницу почти в самом центре города. Таня была в бешенстве, но потом всё поняла и, кажется, успокоилась.

Отпустило и меня.

Вика ходила по дому, поджав губы. Однажды тема Грачёвых всплыла в нашем разговоре после ужина.

— А ты-то и доволен, поди, что прав оказался твой Грачёв, — выдавила жена сквозь зубы.

Я уже мог общаться с Викой по-человечески, не на повышенных тонах.

— Я первым нашёл образование, — воскликнул я. — И оттого доволен, что не промахнулся.

— Лучше б ты ошибся и у Митьки был всего лишь гепатит, — отрезала Вика. — А Грачёв твой всё равно дерьмо мужик.

Я промолчал. Дерьмо он или не дерьмо, но так уж вышло, что мы вместе, и всё. Что тут было ещё говорить.

После операции, когда Митька очнулся от наркоза, нам обоим на телефоны пришли эсэмэски. Мне Андрюха написал: «Всё успешно. Крови немного. Жить будет». Что Татьяна написала Вике, я не знаю, она не рассказала. Она уже давно почти ничем со мной не делилась.

Вика вошла в комнату и оперлась плечом о дверной косяк.

— Куда ты собрался?

— На работу.

— У тебя же сегодня выходной, — Вика знала моё расписание лучше меня самого.

— Ребёнок Грачёвых — мой пациент, — неловко сказал я. — Я должен притащить в палату аппарат. Посмотреть ему свободную жидкость в животе.

Жена не двигалась.

— Ты же говорил, что Грачёв теперь может обходиться без тебя. Что он в Москве на курсах всему научился. Хотя Татьяна считает, он мог бы тому же самому научиться и в Петербурге.

— Научился — не научился… — меня стало раздражать её присутствие. — Ты имеешь что-то против?

Вика отпустила дверной косяк и подошла ко мне ближе.

— Имею.

Я чуть было не взял её за плечи и не отодвинул с дороги, но глаза её вдруг стали злыми. Она буравила меня ими, как свёрлами.

— По какому праву ты всё время лезешь в их дела?

— Грачёв — мой друг, — сказал я. — А ребёнок на самом деле тяжёлый.

Вика усмехнулась.

— Так, значит, ты полтора года покрывал грачёвские блядки и врал его жене только на том основании, что ты… что ты его друг?

— Кто тебе сказал… — начал я и тут же замолчал.

Не полтора года, подумал я, а четыре. Даже пять.

— Когда ты перестанешь держать всех вокруг за идиотов? — сказала Вика.

— Знаешь что? Давай разборки устроим в другой раз, а сейчас…

— «А сейчас»! — передразнила она. — А сейчас ты лучше попробуй не соваться в их отношения, Храмцов. Я тебя прошу. Поведи себя наконец как умный человек.

Это было чересчур.

Я наклонился за ложечкой для обуви, а Вика встала надо мной и заговорила сверху:

— Ты поступал очень подло, Юра. Ты и твой Грачёв обманули Татьяну много, много раз. И ты ещё хотел, чтобы она поверила твоему диагнозу? Ты не слишком самоуверен, нет?

— Если она не идиотка, она обязана была прислушаться ко мне! — я бросил ложечку, поднялся и закричал Вике прямо в лицо: — Твоя Татьяна не видит ничего дальше собственного носа! Поставить правильный диагноз — мой долг, а послушаться меня — её долг, долг матери!

— Ты вообще не имел права делать исследование их ребёнку, — голос моей жены даже не дрогнул, а в глазах промелькнуло что-то похожее на жалость. — И сейчас, если ты хоть немного дорожишь их семьёй, ты останешься дома или покатишься на все четыре стороны, пойдёшь куда угодно, только не в больницу.

Я топтался у двери. Потом плюнул и поплёлся за ней в комнату.

— Я никого не покрывал, я никому не врал.