Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 31)
Просто обнимать её. Любые другие движения были уже напрасной тратой времени. Что успели, то успели.
— Когда у тебя свободные выходные?
— Не знаю.
— Напиши, я приеду снова.
— Хорошо, — буркнула она, и было понятно, что не напишет.
Краснеет ли она при встречах с клиентами, спрашивал я себя, но ни разу не задал ей такого вопроса. Строит из себя бизнес-леди, но сама всего лишь бесправная подчинённая, десятая спица в колеснице огромной торговой корпорации. И даже на встречи со мной у неё нет времени.
Я хотел попросить её, чтобы она показала мне фотографию сына. Потом решил, что это глупо, некорректно и вообще не вовремя. Она вот-вот встанет и уйдёт, какой сын, какая фотография?
— Расскажи мне, как ты живёшь в Москве.
— Ничего особенного. Москва и Москва.
Мне кажется, она уже засыпала, но, словно оловянный солдатик, держалась за единственную мысль — уходить, уходить. Несколько раз поглядела на часы.
Но пока время не кончилось, я её не отпускал.
А потом отпустил.
Смотрел, как Лёля натягивает колготки, рыбьим движением ныряет в длинную юбку. Мне хватало малого: просто на неё смотреть. Даже прикасаться было уже не обязательно.
Ушла.
Я оделся и, выждав десять минут, тоже вышел на улицу.
Было свежо, но ещё не промозгло. Я бы выпил чего-нибудь крепкого, однако в бар идти не хотелось, да и вряд ли он работал в полвторого ночи. А запастись спасительной бутылкой попросту забыл.
Я ходил туда-сюда по дорожкам, между бархатцами и долговязыми поздними розами. Лёлин запах выветривался из меня, тревога поднималась всё выше и выше. Я вдруг понял одну вещь. Лёля не сказала мне ничего, но только дурак бы не догадался.
Она развелась с мужем из-за меня. Из-за нашей встречи в прошлом году. Я вспоминал и ленинградские крыши, и мою первую поездку к родителям на дачу, и скандал на террасе… Всё это уже не играло никакой роли, но почему-то висело над нами, как своды Пиранезиевых тюрем, которым, кажется, нет и не будет конца. Я должен был сделать то же самое. Оставить всё, Вику, Сашку — и кинуться к ней. К моей Лёле. Тогда, год назад.
А сейчас всё ушло. Я не имею в виду просто встречу на один вечер — вот же доказательство, Лёля пришла, она лежала в моей, вернее — в гостиничной, койке. Я уверен, что прикати я к ней в Москву — всё повторится. Она пробудет со мной долгие три с половиной часа, с девяти до полпервого ночи. Но жить вместе мы уже не будем.
Я втянул в себя воздух — в нём были и запах вянущих цветов, и запах земли, и сырость недавно прошедшего лёгкого дождя. Всё это была Лёля.
Я написал ей эсэмэску, и она ответила. Смотрел на горящий экран и понимал, что заслужил всё, что имею. Крошки, недоеденные куски, надкушенные плоды. Клюй, воробей. Радуйся.
Задание 13. Мясо в холодильнике
Если четырёхногому столу подломить две ножки, стол всё равно упадёт, пусть даже оставшиеся ножки целы и невредимы.
Пока наш с Викой «стол» ещё кое-как держался на двух ногах, мы не придумали ничего умнее, чем ввязаться в ипотеку.
Вика не хотела ссориться с сестрой из-за родительской квартиры, которая, судя по всему, теперь предназначалась старшей дочери. О том, что Лёля жила в сплошной череде неудач, говорить у нас было не принято, хотя вот уже несколько лет, после известия про первый, а потом и про второй Лёлин развод, отсутствие наших прав на родительские квадратные метры подразумевалось само собой.
Однокомнатная хрущёвка, доставшаяся мне от мамы, была ужасна, однако первое время наше жильё нас устраивало. Сашка родился, и понадобилось что-то получше. Когда мы взяли ипотеку, мы не слили мамину квартиру в первоначальный взнос, а решили её сдавать — и получать пусть небольшие, но деньги. Мудрость этого решения я оценил во время развода, когда мне пришлось валить туда, откуда пришёл.
Сашка рос сам по себе и никому из нас не мешал заниматься делом. Вика тоже работала, писала какие-то статьи, проводила тренинги. Это не приносило больших доходов, но оба мы считали, что деньги в семье должен зарабатывать мужчина. Вот я и зарабатывал.
С Андрюхой мы общались всё реже. Он вернулся в семью и сразу оказался от меня на значительном расстоянии. Мы уже работали в разных местах, и нам даже разговаривать стало как будто не о чем.
Из больницы я ушёл и устроился в несколько частных медцентров; хороших специалистов в Ленинградской области не хватало. Я колесил из Петербурга в Колпино, оттуда во Всеволожск, а на следующий день передо мной лежало Приморское шоссе и Сестрорецк. Мой безумный график стал моим спасением. Я отрабатывал смену, садился за руль и проезжал расстояние, достаточное для того, чтобы поддерживать состояние усталости и безразличия, чтобы не думать о себе, о Лёле, о маме Наде и о той пустоте, которая свистела у меня внутри.
Я работал с утра до ночи, и жена не препятствовала мне, а, наоборот, громко радовалась тому, как быстро уменьшалась сумма нашего долга.
— Мы закроем кредит года за полтора! — говорила она. И меня успокаивало, что я могу порадовать её хотя бы этим.
Автомобиль, подаренный родителями на свадьбу, стал мне серьёзной подмогой. Я оказался неплохим водителем. Скорости я не боялся, и даже иногда ловил себя на мысли о том, что хорошо было бы разбиться на трассе и не дожить до мамы Надиного состояния. Но мне везло: от серьёзных аварий судьба меня оберегала.
Летом дорога до работы была мне даже в радость, хотя машин на пригородных шоссе становилось гораздо больше, особенно по выходным. Зимой случались снежные заносы и ледяные дожди. Однажды в дороге у меня лопнул ремень ГРМ, машина встала на однополоске среди заснеженного поля, и четверть дневного заработка мне пришлось потратить на эвакуатор, а потом ещё месяц рассчитываться за ремонт двигателя. Тем не менее долг уменьшался.
На сон уходило совсем мало времени. А потом что-то сломалось, словно во мне тоже лопнул какой-то ремень. Я никак не мог заснуть после тяжёлого рабочего дня. Закапывался в одеяло, закрывал глаза, ворочался. Пялился в заплывшую бензиновыми пятнами темноту и слушал, как ворочается Вика. Она зажмуривалась, оборачивала голову подушкой. Её сосредоточенное, напряжённое лицо становилось недобрым. Я вставал и уходил в большую комнату, на гостевой диван, но и там висела всё та же тяжёлая, душная тьма, от которой не было спасения.
Однажды к моему приходу Вика приготовила какое-то особое блюдо. Она ждала меня с ужином, но к тому времени, как дождалась, весь её настрой пропал и мясо остыло. Сашка сидел, запершись в своей комнате. Он уже ходил в школу. Единственная сложность, с которой мы столкнулись в воспитании ребёнка, — затолкать его спать. Он упорно ложился в час ночи, и ничего с этим нельзя было поделать. Никто из нас не видел его микроскопических занятий, но там, за дверью детской комнаты, которую мы назвали Детская Зона, рождалась и формировалась невиданная химера. В те годы она была ещё на стадии морулы. И только в вечерние часы, пытаясь заставить ребёнка умыться и лечь в кровать, мы чувствовали сопротивление и недетскую жёсткость, с которой этот маленький человек выталкивал нас из своей жизни.
Вика пошла к Сашке, а я остался на кухне один. Холодный ужин упал в мой скукоженный желудок и превратился в донную мину, утыканную шипами. Я вышел на лестничную клетку покурить перед сном, предварительно закинувшись но-шпой и антацидом.
Я смотрел на дверь собственной квартиры. Хорошая, добротная дверь, да и лестничная площадка, на которой я сейчас стоял, была достойная, хоть вальсируй на ней. Я прикинул в уме размер долга, принялся считать и сбился. Я занимался этим каждый день, считал и пересчитывал, с бесконечными «а если», «а как бы», «а вот поднажмём». И каждый раз в остатке у меня получалась слишком большая цифра. И сегодня тоже. Нули разбегались, как муравьи в раскуроченном муравейнике.
Дверь колыхнулась. Из-за неё выглянула Вика.
— Ты чего тут? — сухо спросила она.
Я махнул ей рукой:
— Иди. Я сейчас.
Вика нахмурилась и вышла наружу.
— Еле запихала спать, — сказала она. — Сашка уже, наверное, забыл, как отец выглядит.
Я молчал.
— Что у тебя на этот раз случилось? — спросила она, глядя за окно.
— Бабка умерла, — сказал я.
В клинике в тот день произошла обычная история, одна из многих, когда пациент выходит на улицу и ему становится плохо. Скорая, звонки родственникам, все дела.
— Ясно, — вздохнула Вика.
Она немного помолчала и сказала:
— А мы выставку делали.
Я кивнул.
— Тебе интересно? — спросила жена.
Я снова кивнул.
Нахмурилась.
— Храмцов, ты где? Ты меня как будто не слышишь.
Я отвернулся.
Вика тряхнула головой и вздохнула.
— Ну, так значит так, — сказала она и ушла.
Посмотрел на дверь и достал ещё одну сигарету.
В таком сумбуре прошло несколько лет. Ипотека стала для меня рулеткой, а я всё крутил и крутил воображаемый барабан с чёрными и красными цифрами. Я знал, что в конце концов меня ждёт выигрыш. Мои коллеги-неврологи советовали взять отпуск, но как по мне, так более идиотского совета нельзя было и придумать.
Я знал, что Вика время от времени прикладывается к бутылке коньяка, которая неизменно теперь стояла в нашем кухонном шкафчике. Марки спиртного постоянно менялись, но почти всегда это был недорогой продукт из супермаркета. Я никогда не видел Вику пьяной настолько, чтобы она перестала себя контролировать; но поздно вечером я часто слышал, как стучит шкафчик и звенит посуда.