Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 28)
Что касается ваших историй. Продолжайте. Пишите то, что вам захочется. А на следующей нашей встрече, если хотите, я попробую сказать вам, что я думаю по поводу ваших последних текстов.
Планируйте следующий визит ко мне через неделю — в пятницу, приблизительно в пять часов пополудни.
Ваша,
Эсфирь Давыдовна В.
Когда я по заданию Э. Д. вспоминал и записывал нашу с Викой историю, жизнь моя приобретала определённый ритм: я вставал, завтракал, писал, гулял, обедал, писал.
Отключался от окружающего мира и оставался один на один со своим прошлым, которое, превратившись в буквы на экране, выглядело не таким уж и трагичным. Письмо захватило меня, механика набора текста на компьютере работала во благо. У меня в жизни уже был период, когда я возвращался в пустую мамы-Надину квартиру, брошенный, усталый и больной. Но тогда рядом со мной был мой единственный друг, Грачёв. А в период, когда я писал задания Э. Д., со мной рядом не было никого. И я боялся впускать кого-нибудь в эту тишину.
Сначала я хотел выбросить Викин маленький столик на колёсиках, но он неожиданно пригодился, когда мне некуда было складывать книги, хранившиеся на балконе со старых времён. Забытые коробки с подписными изданиями и журналами достались маме Наде от одной из соседок по коммуналке. Бабка померла, а дети вытащили вещи на помойку, и среди них целый книжный шкаф — по тем временам огромное богатство. Соседи, знавшие цену книгам, сбегались — кто в бабкину каморку, кто к мусорным бакам. Мама сгружала в угол нашей комнаты целые кучи нужных и ненужных бабкиных вещей. После переезда многое потерялось, но книги так и остались храниться в ящиках и коробках на остеклённой лоджии. Их не разбирали почти сорок лет, если не дольше. Некоторые коробки отсырели, их пришлось выбросить. Но были и такие, которые сохранились. Я отыскал старые, по краям покрытые плесенью, художественные альбомы. Решил не выкидывать, а дождаться лета и высушить их под прямыми лучами солнца. Нашёл там и Пиранези, и Хуго Симберга, и Галлен-Каллела. Может быть, в эти дни, разбирая захламлённый мамы-Надин балкон, я впервые почувствовал азарт искателя древностей.
Я жил в тишине неделю или больше, но потом зачем-то включил мобильник.
И спокойствие кончилось.
Звонила бывшая. Вернее, сперва на экране высветилось несколько пропущенных звонков, и я хотел их проигнорировать, но не тут-то было. МТС действовал как информатор. Он засёк меня в сети и сразу доложил об этом всем, кто в течение последних дней пытался до меня добраться.
— Ты где? — стандартный вопрос без приветствия, словно есть какая-то разница, заперся я дома или восхожу на Джомолунгму. Впрочем, относительно второго Вика могла быть уверена: так далеко без самолётов я не заберусь. А значит — я всегда нахожусь где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Удобно контролировать такого мужа. Пусть даже и бывшего.
— В больнице, — соврал я.
— В какой? Я приеду, — сказала она тоном, не терпящим возражений.
— Мне ничего не нужно, — я собирался побыстрее свернуть разговор.
— А мне нужно. Хочу поговорить с твоим врачом.
— Врач против того, чтобы ты ко мне приезжала.
— Вот когда он мне скажет это в глаза, — произнесла она, — тогда я оставлю тебя в покое.
И добавила:
— Ребёнку я всё про тебя рассказала. Он должен знать, что у его отца голова не в порядке.
— Рассказала — и молодец, — я давно уже нажал бы кнопку отбоя, если бы жена не завела разговор про Сашку.
— И ещё. Имей в виду. Любые твои попытки ему потворствовать — бесполезны. Никаких денег он не получит.
— Ваше дело, — сказал я. — Надеюсь, ты за ним уследишь.
— Ты больной на голову! — крикнула она в трубку. — Я буду говорить с твоим врачом! Только посмей что-нибудь сделать, только попробуй! Если я узнаю, что Сашка по твоей милости… Я тебя засужу! Понял меня?
Я дал отбой.
Задание 11. Другой диагноз
И в семье Грачёвых и в нашей семье дети родились почти одновременно: у нас раньше, в июле, у Андрюхи — под Новый год. У обоих пацаны. Жёны к тому времени начали вращаться в отдельном от нас пространстве, заговорили на своём языке, а мы с Андрюхой так и остались вечными товарищами по несчастью. Наш сын появился неожиданно и быстро, а Таня Грачёва несколько лет лечилась от бесплодия, и рождение пацана для неё было настоящим праздником.
Детьми занимались в основном женщины, и потому мы с Андрюхой по полной загрузились работой: Грачёв — дежурствами, а я — платными приёмами. Андрюха сразу же загулял с одной интерншей. Как он объяснял, для снятия напряжения. Потом эта интернша, с пухлыми губами, исчезла, и появилась другая, с кудрями. Девицы западали на Андрюху сразу же, стоило ему придвинуться поближе и заговорить. Грачёв пил, но, кажется, это придавало ему в глазах девчонок особую ценность. Его запойные чудачества на первых порах сходили за экстравагантность и высвечивали всю сложность Андрюхиной натуры, а когда очередная пассия начинала понимать, что имеет дело с алкоголиком, было уже поздно. Андрюху нельзя было исправить или уговорить пройти лечение. Любые женские претензии заканчивались расставанием.
«Тебе меня не понять, у тебя ребёнок беспроблемный!» — говорил мне Грачёв. И это была правда. В раннем детстве наш Сашка казался просто подарком. Он развивался так, как было написано в учебнике, быстро стал толстым и здоровым, несмотря на то что мы с женой при первой возможности сдали его в ясли-сад. Его подхватывали под мышку и несли куда нужно; он только болтал ногами и удивлённо смотрел по сторонам. Ребёнку можно было включить кассету, и полдня он мог сидеть, загипнотизированный экраном. Кроме мультфильмов, ему нравились рисование или строительство: он возводил на полу высоченные замки с хитрыми ходами внутри — ни дать ни взять настоящие тюрьмы Пиранези! Свои проекты Сашка всегда доводил до конца, и прерывать его было бесполезно, да Вика и не пыталась. Такая Сашкина покорность, его умение «не отсвечивать» и занимать себя самостоятельно, сформировало вокруг него зону ложного спокойствия. Однако нам с женой казалось, что всё так и должно быть и трудности не начнутся никогда. Впрочем, сейчас я хочу рассказать не о Сашке, а о Митьке, ребёнке Грачёвых.
Грачёвский Митька не вылезал из болячек. Он цеплял на себя все инфекции, с ним постоянно случались неприятности из раздела медицинской казуистики. За пузырчаткой новорождённых нагрянул сепсис, а за ним гемолитическая желтуха как следствие неудачно перелитой крови. В два года проявилась бронхиальная астма, а потом тяжелейший детский колит, из-за которого Грачёвым приходилось ломать голову, чем же пацана кормить. Сразу, как пошёл в садик, Митька упал с качели и сломал руку. Потом, уже дома, разгуливая по комнатам в гипсе, он поскользнулся на мокром полу и сломал ногу. В общем, не Митька, а тридцать три несчастья.
Таня Грачёва — я знал это от жены — вечно таскала Митьку по врачам, и мало-помалу он сделался центром Таниного существования. Таня делала всё, что положено хорошей матери. Я знал её как человека практичного и рассудительного, но после родов Татьяну словно переформатировали. Бледная, измотанная бессонными ночами, она не скрывала своих бед и забот и рассказывала о них с некоторой гордостью. Татьяна как будто обвиняла нас — меня, Андрюху и даже Вику — в том, что мы ведём обычную, не жертвенную жизнь. Я всегда непроизвольно напрягался, когда Татьяна оказывалась рядом. Было понятно, что Таня страшно устала от Митькиных болезней и Андрюхиного блядства. В семье у Андрюхи становилось неладно, но повлиять я ни на что не мог.
— Грачёвы разводятся, — однажды сказала Вика. — Ты в курсе?
Я не был в курсе. Мы с Грачёвым неделю как вернулись из Москвы, с повышения квалификации. В этой московской командировке со мной кое-что случилось. Кое-что серьёзное; всё время учёбы я думал только о себе, поэтому грачёвские заботы поначалу воспринимал более или менее равнодушно.
— У меня не жизнь, а какой-то Дэвид Линч, — сказал мне Андрюха на следующий день, когда мы курили под козырьком входа на цокольный этаж. — Да, конечно. Разводимся. Давно пора.
Никому не пожелаю дружить с семьёй, которая находится на пороге раскола. Двое близких людей бьются в жестокой, потрясающей лихорадке, и эта зараза рано или поздно захватывает всё их окружение. Захватила и нас. Татьяна, неизвестно откуда узнав о многочисленных грачёвских романах, задалась целью отомстить и лишить мужа родительских прав. Именно такая цена за мелкие грачёвские грешки виделась ей приемлемой и справедливой.
Пришлось пообещать Грачёву прийти на суд, однако в итоге до заседания мне дойти было не суждено. Я редко напиваюсь и не умею этого делать, но здесь — наклюкался в зюзю, так, что на следующий день не смог выйти на работу из-за жуткого похмелья. Я не нашёл в себе силы даже подняться с кровати. Сашка всё то памятное утро моего позора, слава богу, деликатно просидел в детской. Говорю же, Сашка был идеальным ребёнком.
Но вскоре война в семействе Грачёвых отошла на второй план. Вернее, не отошла, а заслонилась ещё одним событием.
Заболел Митька. Андрей притащил его ко мне на УЗИ уже совсем жёлтого.
— Судя по клинике, очень похоже, что желтуха механическая, — сказал Андрей. — Но бывают и гепатиты, сам понимаешь.