Олеся Шаталова – Эпос падшего Шумера (страница 3)

Они вышли на промозглую улицу, залитую желтым, больным светом лондонских фонарей. Дождь, мелкий и назойливый, начал сеять, превращая огни города в размытые пятна.

Лейла уже взялась за телефон, чтобы набрать номер знакомого адвоката из коллегии, но Адапа мягко, но твердо накрыл её руку своей.

— Не надо, — сказал он. — Адвокат не защитит нас от того, что мы видели. Ни один суд в мире не примет иск против… — он запнулся, подбирая слово, — …против того, кто плавит бронестекло двухсотградусным жаром без внешнего источника. Мы не в суде будем биться. Мы в архивах. С тенью.

— То есть ты предлагаешь просто уйти? С прогула? Без защиты?

— Не тратить время на тех, кто нас не поймёт, — Адапа посмотрел ей в глаза. — Они уволят нас официально завтра. Но правда останется при нас сегодня. А правда сейчас говорит одно: Пендлтон. Только у него может быть то, чего нет в отчетах. Только он — не из системы.

Лейла опустила телефон. Несколько секунд смотрела на потухший экран, потом убрала его в карман.

— Ты уверен, что он нас пустит?

— Нет. Но я уверен, что если мы не попробуем — следующей ночью пропадет не табличка. А кто-то живой.

Лейла вздохнула.

— Адвоката ты мне хотя бы потом оплатишь?

— Всё, что заработаю до конца жизни, — пообещал он без тени улыбки.

Она фыркнула, но в этом звуке уже не было протеста. Только усталое, решительное «ладно, поехали».

Они двинулись к выходу со стоянки. Холодный ветер бросил в лицо горсть дождевых капель.

— Они могут вышвырнуть нас из музея, но не из расследования, — сказал Адапа, глядя в ночь, где за стенами зданий таилась невидимая война. — У нас есть направление. «Найди Царя». И есть место в этом городе, где может храниться ключ, которого нет в официальных каталогах.

— Британская библиотека? Частные архивы?

— Нет. Частная коллекция Артура Пендлтона.

Лейла замерла.

— Тот самый параноидальный старик, который скупает всё, что связано с Месопотамией, и никого не пускает в свой особняк? Говорят, он спит с револьвером под подушкой.

— Именно поэтому у него может быть то, чего нет в музее. Неучтенные, теневые артефакты. Найденные нелегально, вывезенные контрабандой.

— И как мы туда попадем?

На лице Адапы впервые за этот бесконечный день появилось подобие улыбки. Безрадостной, хищной.

— Мы скажем, что у нас есть для него кое-что. Нечто, чего нет в его коллекции. Нечто, ради чего он продаст душу.

Особняк Пендлтона на одной из закрытых улиц Кенсингтона напоминал не дом, а крепость: кованый забор с остриями, камеры слежения, массивная дубовая дверь. Адапа нажал на кнопку звонка.

— Уходите, — проговорил хриплый голос из переговорного устройства. — Прием посетителей не ведется.

— Мистер Пендлтон, меня зовут Адапа. Я реставратор из Британского музея. Мы с коллегой, доктором Сабир, хотели бы поговорить с вами об одном артефакте. О «Песне о мотыге».

На другом конце повисла долгая, звенящая пауза. Затем дверь тихо щелкнула и отъехала на сантиметр.

Внутри их встретил сухопарый, костлявый мужчина лет шестидесяти в безупречном, но потертом костюме-тройке — дворецкий. Его лицо было маской бесстрастия. Он молча провел их через роскошный, но мрачный холл, устланный выцветшими персидскими коврами, и ввел в просторный кабинет-библиотеку.

Комната была царством одиночества и навязчивой идеи. Стеллажи до потолка, уставленные фолиантами в потертых кожаных переплетах и аккуратно разложенными артефактами под стеклянными колпаками — словно трофеями таксидермиста. В кресле у камина, в котором весело потрескивали поленья, сидел сам Артур Пендлтон. Он был тщедушным, почти хрупким стариком, закутанным в плед из шотландки, но его глаза — маленькие, острые, с нездоровым, лихорадочным блеском — изучали их с ног до головы, взвешивая, оценивая.

— «Песня о мотыге», — проскрипел он, и голос его был похож на шелест высохшего пергамента. — Официально она считается утраченной. Существует лишь упоминание в одном каталоге расформированной коллекции начала века. С чего вы взяли, что она у меня?

— Я не утверждаю, что она у вас, — вежливо, но с металлической нотой в голосе сказал Адапа. — Я утверждаю, что знаю, где можно найти недостающие фрагменты для ее полной реконструкции. Текст, который заставит переписать историю шумерской магии. Но эта информация требует обмена.

Пендлтон усмехнулся — сухим, похожим на хруст сломанной кости звуком.

— Шантаж? Со стороны двух уволенных, дискредитированных сотрудников? О, я в курсе ваших злоключений. Так что же вам нужно? Деньги? Убежище?

— Информация, — вступила в разговор Лейла. — Мы ищем любые артефакты или тексты, связанные с Гильгамешем, которые не входят в общедоступные коллекции. Особенно те, что могут быть не совсем легального происхождения.

Старик пристально посмотрел на них. Его взгляд стал пронзительным, почти рентгеновским.

— Гильгамеш… — он протянул имя, словно пробуя на вкус дорогое вино. — Почему именно он? Из-за вчерашнего инцидента в музее?

— Мы знаем, что это связано, — сказал Адапа. — И нам нужен ключ. Не к его силе. К его состоянию.

Пендлтон медленно, с трудом поднялся с кресла, опираясь на резную трость с набалдашником в виде головы горного козла.

— Следуйте за мной. Покажу я вам своего Гильгамеша.

Пендлтон провел их вглубь библиотеки, к дальней стене, заставленной стеклянными витринами, подсвеченными мягким, музейным светом. В одной из них, в центре, под особым освещением, стояла алебастровая статуэтка. Она изображала могучего бородатого мужчину в остроконечной царской тиаре, сжимающего в руке ритуальную булаву. Лицо его было исполнено не столько мощи, сколько непередаваемой, вселенской скорби — тяжести нечеловеческого бремени.

— Цилиндрическая печать царя Гильгамеша, — Пендлтон указал тростью на табличку рядом. — Уникальный предмет. Был найден в тайнике, о котором не знал даже сэр Остин Генри Лэйард. На ней изображен сам царь, сражающийся со львом. Символично, не правда ли?

Адапа приблизился. Печать была великолепна. Но он почувствовал нечто иное. От нее веяло не мощью и славой — холодом вечного одиночества и тяжестью выбора, который не оставляет следов в официальной истории.

— Можно? — он указал на замок витрины.

Пендлтон кивнул, его глаза блестели от жадного предвкушения. Адапа открыл стеклянную дверцу и медленно, почти с благоговением, протянул руку к древнему, молчаливому камню.

Когда его пальцы коснулись холодной, отполированной веками поверхности, библиотека Пендлтона исчезла.

Он стоял на зубчатой стене Урука.

Не в руинах. В городе живом, дышащем, полном криков, запахов и яростной, кипящей жизни. Солнце палило немилосердно, обжигая кожу. Воздух звенел от криков торговцев, мычания скота, запахов специй, пота, крови и дыма.

Он не был собой. Он был им.

Его мышцы были стальными канатами, грудь — медным щитом, сердце билось с силой, способной сокрушить горы. Но в этом сердце была зияющая, кровавая рана. Пустота.

И рядом с ним стояла тень. Высокая, косматая, пахнущая диким лесом и свободой. Он не видел ее лица, но чувствовал ее присутствие каждой клеткой своего исполинского тела. Дружба. Братство. Равенство. То, чего он был лишен с рождения, будучи царем-полубогом.

— Энкиду… — прошептал он чужими, могущественными губами.

Видение переменилось.

Сырой, холодный пол пещеры. Глиняный, затхлый запах смерти. Тело друга, ставшее тяжелым и холодным, как выветренный камень. Его собственный вопль, разрывающий глотку, бессильный и яростный, обращенный к небесам, которые молчали, как глухая стена.

— Почему?! — кричал он, держа на руках бездыханное тело. — Я отдал бы всё! Всё царство! Всю славу! Верни его!

И тогда, сквозь пелену слез и ярости, он услышал Голос. Не звук — саму Идею, врезавшуюся в сознание, как клинок в глину.

«СМЕРТЬ — УДЕЛ ВСЕХ ЛЮДЕЙ. ДАЖЕ ДЛЯ ТЕБЯ, НА ДВЕ ТРЕТИ БОГА. НЕТ СИЛЫ, СПОСОБНОЙ ВЕРНУТЬ ТО, ЧТО ЗАБРАЛА ПУСТОТА. НО ЕСТЬ ИНОЙ ПУТЬ. ПУТЬ ПАМЯТИ. СТАНЬ НЕ ЦАРЕМ, А СЛОВОМ О НЕМ. СТАНЬ ПЕСНЕЙ. И ТОГДА ТЫ ПЕРЕЖИВЕШЬ САМУ СМЕРТЬ. ТВОЯ БОЛЬ СТАНЕТ БЕССМЕРТНОЙ. ТВОЯ ИСТОРИЯ — ВЕЧНОЙ.»

Он поднял голову, слепую от слез. В темноте пещеры светились два глаза. Золотых, как растопленный мед, полых и бездонных. Не Энкиду. Другой. Древнее. Сильнее.

— Кто ты? — прохрипел он.

«ХРАНИТЕЛЬ РАВНОВЕСИЯ. ТОТ, КТО СТЕРЕЖЕТ ГРАНИЦЫ МЕЖДУ МИФОМ И ПЛОТЬЮ. ТВОЯ ПЕСНЯ ДОЛЖНА БЫТЬ СОХРАНЕНА. ИБО ПРИДЕТ ВРЕМЯ, КОГДА СЛОВА СТАНУТ ЕДИНСТВЕННЫМ ОРУЖИЕМ ПРОТИВ НАСТУПАЮЩЕЙ ТЬМЫ.»

Адапа отшатнулся, ударившись спиной о стеллаж. Дорогие фолианты с грохотом посыпались на пол. Он стоял, тяжело дыша, сердце колотилось в груди, как птица, бьющаяся о прутья клетки. Он снова чувствовал на руках ледяной холод мертвого тела Энкиду. Вкус собственных соленых слез на губах. Всепоглощающую, безысходную ярость, смешанную с горьким осознанием собственного бессилия.

— Адапа! — Лейла схватила его за плечо, пальцы впились в мышцы.

Пендлтон смотрел на него с жадным, ненормальным интересом.

— Что с ним? Что он увидел?

— Он не спал всю ночь, — отрезала Лейла, прикрывая его собой. — Слишком много стресса.

— Нет, — прошептал Адапа, глядя на старика. Его голос был хриплым, пропитанным эхом древней скорби. — Он… он не просто стал мифом. Его убедили. Ему предложили сделку, когда он был сломлен. Кто-то… нечто, назвавшееся Хранителем… убедило его отказаться от плоти, чтобы спасти свою историю от полного забвения. Его не спасли. Его… архивировали.