Олеся Проглядова – При свете тьмы (страница 14)

– Ничего. Но любое изменение маршрута или неожиданные встречи описывай и отправляй почтой Уробороса. А если будет происходить что-то из ряда вон, то вызывай подкрепление.

– Да как же я пойму, из ряда это или нет? – забывшись, воскликнул Ансельм и тут же потупился под грозным взглядом рыцаря.

– И правда… – насмешка мелькнула в тоне магистра, – однако дослушав меня, не перебивая, ты бы узнал о том, – храмовник сделал несколько шагов к Ансельму и, размахнувшись, ударил его по щеке – аж слезы брызнули и из носа пошла кровь. Тяжелая была рука у того, кто с детства привык упражняться с мечом, но за дело получил, за дело…

– Теперь, когда восстановлено внимание, я продолжу. Дан тебе будет перстень, показав который в любом из подразделений братства, ты получишь помощь. Стало нам известно, что планируется в Венеции Великий Шабаш на языческий мерзкий праздник – либо Самайн, либо Йоль.

Магистр замолчал, как бы ожидая вопроса Ансельма, но тот усвоил науку. Щека болела зверски, и кажется, зубом он распорол себе щеку и язык. Бенедикт разочарованно продолжил:

– Графиня имеет любовь к ничего не значащим перепискам с дамами из высшего света в разных уголках известного нам мира. И, кажется, в ее письмах нет ничего особенного, лишь бабские глупости. Вот только я давно знаю ее сиятельство и не преуменьшаю цепкость ее ума и склонность к интригам. Лишь глупцы считают Изабеллу де Ре легкомысленной женщиной, которая порхает из постели в постель. Так вот, если паче чаяния, вы вдруг окажетесь в Венеции, где не должны были бы, то вызывай местное подкрепление, а они уже пришлют Охотника. Но будь внимателен и осторожен! То сила, мощи которой хватит уничтожить город.

Магистр Бенедикт Иерусалимский встал и пошел к дверям. Задержался.

– Ты подумаешь, а зачем же дано тебе, скромному брату, такое важное поручение? Почему не кто-то куда более взрослый и сведущий в политике поедет с посольством графини, да вот хотя бы брат Гийом? Я отвечу на этот незаданный вопрос. Там будут и куда более опытные члены братства и тамплиеры, они присмотрят за тобой, но… К сожалению, выбора у нас нет. В тебе из всех братьев больше всего магии, а значит концентрацию силы ты почувствуешь лучше всех, ты сильнее восприимчив к ней. Так что, брат Ансельм, не подведи нас, сын мой… И еще… Если ты увидишь, что Инквизиция тоже поняла, где будет Шабаш, скажи опытным братьям. Они предупредят опасность… А главное, следи за небом. Там, где ведьмы, там Ловчая, и только такой как ты сможет ее увидеть… Докладывай о том немедленно!

Магистр вышел, а брат Ансельм тихо осел на пол под тяжестью бремени, которое взвалили на его тощие плечи. Как они предупредят такую опасность? Почему не арестуют всех сейчас, если уже знают о ней? Еще и Инквизиция…

В голове был сумбур, и все узнанное стоило разложить по полочкам и осмыслить.

Магистр Бенедикт Иерусалимский шел к своим покоям. Войдя, он сел в куда более удобное кресло, чем стул бедного брата. Удобно разложив под поясницу и пухлый зад зеленые и синие бархатные подушки, он улыбнулся.

– Что скажешь, Гийом?

– Тощий фанатичный дурачок, зачем он вам, ваше высокопреосвященное высочество?

– Его фанатизм дарит мне уверенность в том, что он будет верным псом выполнять задание. Кроме того, о Ловчей я не соврал, а она нужна нашему высокопреосвященному величеству.

– Он привлечет к себе внимание и Изабеллы, и Инквизиции, – сказал тамплиер, и тут же протянул. – Аааа, понял. За ним и будут наблюдать.

– И не будут за тем, кто действительно имеет значение, – усмехнулся магистр: – Впрочем, сила в нем и правда есть. Может быть, заметит что-то раньше, чем сможет наш человек. Тоже неплохо. Великому Генриху очень нужна Ловчая… Но ты уверен в донесениях из замка де Ре?

– Конечно, – усмехнулся Гийом, – графиня переоценивает свои чувственность и красоту. И ради дочери она сделает все, что угодно…

– Ее дочь – ценный товар.

– Только можно ли ее силу и ее саму контролировать?

– Есть способы, – магистр встал и подошел к столу. Он налил вина в два бокала. Прошептал над ними несколько слов на древнем языке Месопотамии, но вино не изменило цвета. Только тогда он сделал глоток и второй бокал протянул Монфору. Тот с благодарностью взял его, выпил. Несколько капель пролилось на белую накидку с красным крестом, но Гийом не обратил на это внимания. Магистр улыбнулся и подлил ему еще, не забыв снова проверить на яды.

– Какое же задание дашь ты мне, своему брату, – Гийом сел в другое кресло и потянулся: – Убить несносного ублюдка короля?

– Нет, – магистр сел напротив: – Наблюдай. Надо понять, таков ли он как его мать или простак в своего королевского отца. Лаура де Помпадур, дочь от второго брака королевской подстилки – ценная девочка, но даже с магией внутри, она всего лишь графская дочь. Ее можно выгодно выдать замуж, связав цепью обязательств и страхов. А вот Ангерран де Куси – как ни крути, сын короля, и когда Балдуин отправится в мир иной, он нам пригодится. Пусть король думает, что тот едет обрюхатить княжну Анну. На самом деле он уезжает, чтобы в нужный момент не прийти на помощь своему отцу. И то, что Изабелла сама вызвалась в посольство – подарок. Глупая курица, – магистр хрипло рассмеялся: – Скоро все изменился, мой брат. Так говорит Генрих, и я верю ему. Кто как ни он, стоял у истоков нашего могущества! Скоро мы встанем во главе всего мира, но пока нам нужны послушные марионетки.

Гийом де Монфор отсалютовал своему брату кубком и допил вино. Пролитые красные капли горели на его белой тунике как кровь.

[1] Блаженный Августин – Аврелий Августин, Отец Церкви. Святой. Написал много трактатов о сексе (вкратце, секс – это плохо, но в браке сойдет). Автор первой автобиографии в мире – «Исповедь».

[2] Гермес Трисмегист – один из богов, кто соединил в себе сразу нескольких, древнегреческого Гермеса и древнеегипетского Тота. Считался основателем алхимии, якобы написал алхимические трактаты, с его именем было связано множество опытов и попыток найти философский камень.

Дашка

В покоях княгини Софьи вкусно пахло. Дашка, хоть и ненавидела эту пришлую девку, язычницу мерзкую, а бывать в ее опочивальне ей нравилось. Правда обереги надевала и обязательно прятала булавку от сглаза в подоле платья. С тех пор, как княгинюшка Марьюшка ее приставила присматривать за докучливой бесплодной бабой, так выдавалось это все чаще и чаще. Вот и сейчас Дашка втянула богатый полынно-черемуховый воздух. Любила эта бестия, ох любила зелень да листья собирать, сушить и перебирать. Целый огород разбивала летом, а зимой сажала по горшкам и ставила под стекло на солнце. И почему-то урожай у нее в саду всегда был богаче, травы росли сочные, цветы яркие, не такие как у других. Ведьма как есть! И ведь неплохо это для женщины… Дашка шикнула на себя за такие мысли. Сказала княгинюшка Марья – грех, значит грех, у нее другой дар, плохой, потому и не рожает! И тут же сплюнула через левое плечо.

Дашка огляделась. Надо было найти то, что помогло бы благодетельнице избавиться от докучливой невестки, раз уж ее собрались ссылать за ведовство. Опочивальня была небольшой. Кровать занимала большую ее часть, на манер иноземцев в стене был камин. Это жена князя сразу повелела выстроить, зимой, прибыв с теплого юга, уж больно мёрзла, и выходов горячего воздуха от печей ей не хватало. Стены были просто деревянные, тканями не обитые, коврами не завешанные. Кровать застелена не богатыми покрывалами, как положено жене князя, а обычным лоскутным одеялом, смастеренным самолично этой пришлой. Дашка поперхнулась от недовольства. Тьфу ты, срамота…

Говорили девки, что во время сшивания кусочков ткани ведьма южная что-то пела, но что тут докажешь – все женщины поют, когда прядут да делами занимаются. Такая их бабья привычка, и правильно: заговор на счастье и здоровье в нитки вплести самое то! А уж что там Софья шептала, никому не узнать!

Одеяло, кстати, было красивое. Сама мастерица – Дашка не могла того не признать. Лоскутки были разные и по цвету, и по материалу, но ложились в узоры богатые, защитные. Это она видела ясно, с детства в волшбе толк понимала, хоть и скрывала от княгинюшки. Та знахарок звала, когда болела, но ведовство не любила. Дашка осмотрела работу Софьи: вот на подзоре, ткани, что прикрывала зазор между кроватью и полом, бабий узор с рожаницами[1], а там – олени да лошади, птицы фантазийные. Обереги от сглаза, порчи и болезни, как и положено.

Дашка упала на половики, тоже затейливо вытканные вручную, и заглянула под кровать. Только сундучки с вещами. Она резво поднялась и прошлась по большим ларям, где хранились и одеяла, и подушки, и вышитые полотенца.

Лампада подмигнула огоньком и образа словно затуманились. «Прости, Господи, за грехи, токмо помочь хочу благодетельнице», – подумала Дашка и истово перекрестилась. За окнами с разноцветными стеклышками было сумрачно, хоть и завтра уже равноденствие. Эх, будет народ праздновать, забыв о христианстве и ругаемый за то священниками. Ей бы и самой хоть на часок к кострам – увидеть будущее, попросить благости… Девка снова себя одернула за мысли странные. Нехорошо то… И тут же: может и нехорошо, но хотелось! Она всегда смотрела на костры издалека и словно звал ее к ним кто, внутри какая-то сила просыпалась и туда тянула!