Олеся Проглядова – При свете тьмы (страница 15)

Дашка прислушалась. Слышно никого не было. Княгиня Марья вызвала невестку к себе, дав Дашке шанс что-то да найти. Она зашла в примыкающую к опочивальне комнату, где хранились одежи княгини. Как пока неродившая та еще носила богатые кокошники[2], но волосы уже прикрывала – замужняя. Дашка снова подумала о женихе и вздохнула. Погладила ладошкой ткань, приготовленную к пошиву нового платья, рассмотрела и штаны западные по последней моде, и сарафаны русские, и шубы богатые, и рубахи с драгоценными вышивками, и перстни с каменьями, и бусы жемчужные. Какой красоты тут только не было! И чего этой девке не хватает? Была б Дашка на ее месте, уже парней пять бы родила!

Ладно, делать нечего, прошла в светлицы, где княгиня Софья гостей привечала, да с девками сидела. Тут тоже все было просто – лавки с подушками, корзины с вышивками да мотками пряжи и книги. Тьфу ты. Дашка снова перекрестилась. Еще одна беда была у княжеской жены – слишком ученая, от того и детей понести не может. Не туда у нее мозги повернуты, не на то работает тело.

Дашка вернулась к сундукам да ларям. Снова аккуратно перевернула все там и похолодела. Вот оно. Нашла! На самом дне лежала куколка – точь-в-точь полюбовница князя Андрея, грудастая да широкобедрая, а рядом свечка, наполовину сгоревшая. Видела она таких. Они от сглаза были у многих баб, но тут-то точно ведовство против Прасковьи! Как иначе?

Дашка оставила все, аккуратно закрыла сундук, подумала, да полезла по травам: все пучки, висящие по стенам, рассмотрела, все коробочки проверила, и снова сердце забилось часто-часто. Были тут сборы для избавления от младенчиков, были и те, которые забеременеть не давали, были даже яды! Как же она раньше не замечала. Ведь уже перебирала! Точно кто взгляд ей отвел тогда, а сейчас видать помогла молитва за благодетельницу! Отвернулась и глаза скосила вбок, посмотрела через гребешок княжеский, и точно, мохнатая лапа домового[3]! Раз и нет травок, которые Дашка видела. Она кинулась к сундуку, открыла – никакой куколки!

Дашка осторожно выскользнула из опочивальни Софьи и побежала к княгинюшке. Перед самой дверью шаг замедлила на степенный, отдышалась, ленту поправила на голове, сарафан осмотрела, не прилипло ли что, разгладила шерстяную ткань руками и зашла с поклоном. Никто даже внимания не обратил. Княгиня Марья громко прихлебывала чай из блюдца, заедая любимым вареньем, и так вкусно она это делала, что у Дашки во рту пересохло и захотелось тоже сесть и, отдуваясь, пить-есть. Девки все делом были заняты, а вот княгиня Софья заняла место напротив матушки и даже в позе ее было что-то вызывающее, словно спорили они со свекровью! Длинными тонкими пальцами она теребила край богато вышитого рукава на верхней рубахе, что выглядывала из-под сарафана – зеленого, как весеннее деревце. Без единого украшения и только с венцом, отделанном лентами в цвет платья, гордо сидела Софья под злым взглядом свекрови. «Как есть нищая», – подумала Дашка, занимая место в углу. Княгиня Марья метнула на нее взгляд, и Дашка на миг закрыла глаза. На лице благодетельницы мелькнуло удовлетворение, удивившее ее невестку. Она скосила глаза и увидела Дашку, и показалось той, что глаза княгини Софьи стали на миг черными, Дашка про себя аж молитву начала читать, чтобы сглазу не было, потом снова всмотрелась в строптивую. Ничего – лишь робкий закатный луч озаряет лицо молодой княгини. Может, от того и померещилось Дашке?

Сейчас ничем не были они похожи, только что фигурами. Была княгиня высокая и от того казалась еще тоньше, как березка молоденькая. Ни сисек, ни бедер, ничего нет. Даже Дашка на ее фоне была фигуриста. Она чуть улыбнулась этой мысли, слегка поджав губы.

Помнила Дашка, ой как помнила, разочарование всех, когда привезли эту язычницу. Тьфу ты, пропасть. Как горюнилась княгиня-матушка, да ничего не попишешь, приняла, хоть и не хотела. Но было все честь по чести! После тщательного осмотра, как это полагалось, признали Софью подходящей – проверили на девство, на уродства тайные, на знаки дьявольские, на то, пригожа ли телом. Дашка там присутствовала, не показывая никому и даже чуть коря себя за то, но наслаждаясь унижением той, которая всю жизнь горя не знала, сладко пила да вкусно ела. Вот только не в коня корм был. Из сплетен в девичьей знала Дашка о том, что приволок отец Софьи жену и дочь из дальнего похода. Говорили о таинственном Лукоморье, где обитали бабы, которые верховодили своим царством. И слышала Дашка, что сражались они жестоко, а мужиков в домах у них было не один и не два, а как баб у восточных ханов – цельный гарем. Правда или нет, но где это Лукоморье, люди не знали и на Дашкиной памяти никто никогда туда с посольством не ездил. Кто-то утверждал, что на берегах теплых морей, кто-то, напротив, твердил, что в холодных и мерзлых дальних землях. Наружность тех баб тоже по-разному обрисовывали. Опять же сплетничали, что вернулся князь из похода откуда-то от Уральских гор. Для Дашки это звучало, как сказочная страна, где происходят странности. Вот и сама Софья, которую и окрестили только перед замужеством, была тоже не от мира сего.

После того, как старшие женщины, хоть и нехотя, но согласились на выбранную в княжеские жены девицу, начались праздники. Колокольный звон тогда стоял такой, что птицы из города улетели, обозы княжеские с дружиной разъезжали, гостинцы всем раздавали. Дети конфет так наелись, что некоторых даже тошнило. Пироги раздавали да монетки, ткани ситцевые, пряники сладкие. Потом невесту, как и положено, всю закутанную, с лицом закрытым, повезли в храм, а князя отдельно, не должен был он видеть зазнобу до срока. Она еле передвигалась, столько на ней было платьев драгоценных, да золота с каменьями. После венчания мельком показали всем Софью на пиру, да отправили на женскую половину готовится к приходу мужа с дружками.

Дашка помогала раздевать княгиню. Даже под белилами было видно, насколько она бледная: то ли от страха, то ли от усталости, – а все ж держалась!

Как и положено положили молодых спать в нетопленной комнате, чтобы согревали друг друга слаще, да на тюфяке с гороховой соломой, застеленном обычным грубым полотном: и от сглаза хорошо, и для чадородия[4]. Ничего не помогло княжеской жене. Порушенное князем девство на белых простынях было сразу видно, а понести – не понесла и по сей день!

Перед брачной ночью молодых мыли, и опосля тоже, и во второй раз разглядела Дашка на коже княгини синяки – там, где наваливался, да прижимал ее в порыве страсти князь. Так что к нему вопросов быть не могло! Хоть и выпил крепко, а справился! Благодетельнице она о том немедля сообщила, и та ее наградила пряником за такую хорошую весть о мужской силе сына.

Удивляло в те дни Дашку, что Софья ни с кем не говорила, ни на что не жаловалась, не плакала и не улыбалась, как полагается в первые дни замужества женщинам. Когда ее терли-чесали, а затем снова мазали да красили для последующих праздников – княжеская свадьба одним днем не ограничивалась, – лишь молча кусала красные губы, пухлые как у ребенка, который расплакался. Дашка даже подумала, что привезли им блаженную, но нет – иногда кидала Софья из-под длинных ресниц быстрый взгляд на излишне горланящих да шутящих баб. Недобрый он был, цепкий – вот как сейчас на княгиню.

Все в Софье было нездешним. И огромные глаза бирюзового цвета, и брови тонкие вразлет, и яркие веснушки, которые и зимой не сходили: их замазывали, их притирали, а они только ярче проявлялись. И пушистые медовые волосы, нынче в высокую прическу собранные, прикрытые, как это замужним положено. И повадки. Умная она шибко, в политические мужние дела лезет, даже отговаривала от дружбы с братьями ордена, к варягам душой была близка, которые, поговаривают, разругались с Андреем, когда об Уроборосе на его землях узнали. И опять подумалось Дашке, что ведь и правильно это. Северные дружины испокон веков друзья Новгороду, а братья эти… тухлые какие-то…

Тьфу ты, опять не о том думает.

Последнее время княгиня иной раз словно бы исчезала: и до того странности с ней случались, а теперь как будто не в себе была иной раз. Дашка за ней пыталась следить: до ворот дойдет, слышит, поет княгиня в саду, на песню приходит, а та уже вроде бы в тереме, Дашка – раз в комнаты, снова откуда-то журчит голос Софьи, вот только нет ее нигде, а когда появляется и откуда – не понятно. Еще Дашка иной раз замечала краем глаза, как Софья словно бы куда-то идет по городу, а то и на торжище, чего быть не могло, но опять же присмотрится – нет никого. И все ж уверена была девка – как есть ведьма эта язычница!

Хоть и почитали в Новгороде знающих женщин, никогда, как в других странах, не ополчались на них, берегли, но не княгине же с тайным знаться! То хорошо для теток деревенских или вот купчих, даже боярыням иным, чьи мужья попускают, можно, а княгине бегать по лесам за травами и в дни солнцестояний у костра песни орать негоже. Впрочем, никто такого за женой князя и не замечал. Вроде всегда в своих палатах, всегда при деле. Все так говорят! Дашка и через веник на нее смотрела, и через лапу еловую, и через гребень, и ничего. Софья и Софья.