«С утра снаряд прошивает дом…»
С утра снаряд прошивает дом,
убивает отца и мать,
теперь я один проживаю в нём,
спрятавшись под кровать.
У кошки кровью сочится глаз,
сгорела шерсть на лице,
но снова наводчик, не торопясь,
подкручивает прицел,
и снова флажок поднимает палач,
и новый летит снаряд,
не бойся, котя, не плачь, не плачь,
им за нас отомстят.
«Напиши мне потом, как живому, письмо…»
Напиши мне потом, как живому, письмо,
но про счастье пиши, не про горе.
Напиши мне о том, что ты видишь в окно
бесконечное синее море,
что по морю по синему лодка плывёт,
серебристым уловом богата,
что над ним распростёрся космический флот —
снежно-белая русская вата.
Я ломал это время руками, как сталь,
целовал его в чёрные губы,
напиши про любовь, не пиши про печаль,
напиши, что я взял Мариуполь.
Напиши: «Я тебя никому не отдам,
милый мой, мы увидимся вскоре».
Я не умер, я сплю, и к моим сапогам
подступает Азовское море.
«Опять гремит за терриконами…»
Опять гремит за терриконами,
опять по городу прилёт.
Любовь с глазами воспалёнными
по нашей улице идёт.
Садится у окна на лавочке
под самый яблоневый цвет:
«Здесь жил хороший мальчик Ванечка.
Красивый мальчик, спору нет.
А бабушку его вы знаете?
Такая, круглый год в пальто.
Да, у неё проблемы с памятью.
Конфеты любит? Нет, не то.
Она их покупает с пенсии
и носит Ване на кровать,
там шторы новые повесили.
Ну как? Не можете не знать.
В той комнате, в той светлой комнате,
там, где теперь его портрет,
жил мальчик Ваня – вы запомните.
Запомните, что смерти нет.
Я говорю вам – всё кончается,
и боль, и слёзы, и война,
а в жизни той, что начинается,
останусь только я одна.
Я не меняюсь – вы меняетесь.
Становитесь другими, да.
Н у, улыбнитесь. Что, прощаетесь?
Я здесь. Я с вами. Навсегда».
«На той войне, на той войне…»
На той войне, на той войне
часы ты видел на стене,
все умерли, они ходили,
одни в разрушенной квартире
они ходили, как могли, 
