им нельзя давать голос, их слишком много,
они должны быть в раю… Итак, у меня вопрос:
остаёмся мы здесь, товарищи, или
ищем себе новые воплощенья
и приносим в мир ещё более благочестья?
Ад готов нас принять, но у меня в руке
пара носков шерстяных, их связала мне бабка,
слепая, как крот, наощупь, теперь это что-то,
вроде монгольской пайзцы, пропуск на путь обратный,
в мир, где цветёт черёмуха и на болоте
вереск дрожит и так тихо, что слышно,
как ворон, крылом рассекающий воздух,
летит, летит, летит… но о чём это я, голосуйте
или за новую жизнь, или за ту, что привычна,
с жаром, котлами и прочими ништяками.
Вата переходит в дым,
в дым над белой хатой,
улыбаются живым
дети и солдаты.
Как инверсионный след,
как в груди осколок,
вата переходит в свет,
переходит в холод.
Улетает налегке,
дарит нам прощенье,
лишь у девочки в руке
красное печенье.
«Тебе дадут посмертно орден…»
Тебе дадут посмертно орден.
Господь решит, что ты пригоден
для освящения даров.
Ты станешь молод и здоров.
Получишь новую работу.
Получишь ангелов до взвода.
В буквальном смысле – небожитель,
ты вспомнишь каждого из них,
и вы над степью полетите
прикрыть оставшихся в живых.
Вот так, непостижимо просто,
ты стал космического роста,
стал к вечному причислен дому
и равен русским небесам.
А кто ты там по позывному,
допустим, Гиви или Корса,
или зовёшься по-другому,
Господь, конечно, знает сам.
«Это свет на холме, это дом мой в огне…»
Это свет на холме, это дом мой в огне,
это время прицелилось в голову мне,
грязный палец кладёт на крючок спусковой,
ну давай уже, плёвое дело,
только пуля уходит опять по кривой
и вонзается в детское тело.
Снова женщины будут осколки считать
на красивых своих огородах.
Снова в мазанке чья-то закинется мать,
и за гробом немало народу
по сухому степному погосту пройдёт
положить меня в чёрную яму.
Это время мне в сердце без промаха бьёт,
это я там напудренный, мама,
мальчик, девочка, женщина или старик,
или ты – не имеет значенья.
Бьёт над степью донецкой кровавый родник
и живых призывает к отмщенью. 
