Олеся Николаева – ПоэZия русского лета (страница 105)

и керосина? Хто бажав створити як краще? Тихо, тихо кажи! Нащо? Де загине твоя дитина?

Мытарства

Помню литые, долгие дни дочкиных тех каникул. Папа сказал: уж ты извини, нынче я без клубники. …В Харькове душно. Плацкарт, стомлён, ждёт обирал. Таможню. «Сумки видкрыйте!» И тычет он в банку: «О це – не можно!» Я же везу три литра всего, думал, гостинец внучке, что ещё крымского, своего? Мытарь царапнул ручкой строчку в блокноте. Замер вагон: муху слыхать в полёте. Я к нему как к человеку. А он: «Швыдче! Або выходьте!» И проводник, опустив глаза, (сам – на базар черешню): батя, мол, слушай, теперь нельзя… «Сыдячи в Крыме – ешьте!» Как сыпану на перрон: да на! Хочешь – подымешь с полу. Выронил банку в сердцах: со дна аж отлетел осколок… Грядки, покуда хватает сил. Гордость сынов крестьянских. Ни у кого ни о чём не просил выросший под Бердянском, ведавший голод, стрельбу-войну, суржик и мову: мамо! Только разбили его страну, да на осколки прямо, чтобы из Харькова танки шли в край, где печёт подошвы пласт опалённой степной земли, где, отзываясь прошлым, снова грохочет беда-война, и паренёк загорелый горстку клубники возьмёт со дна банки под артобстрелом. Грядки в пороховом дыму. – Сколько, бабуль? – Нисколько! Внуку гостинец бы своему… Сладкая. Без осколков.

Смертная колыбельная

В небе шелест, в небе свист, баю-бай, ложись, ложииииись! Заворкуют пули, чтобы мы уснули. Всю семью в одной могиле здесь вчера похоронили: комья взорванной земли — всё, что мы от них нашли. В наши хаты год шестой смерть заходит на постой, сеет мины вдоль обочин. В огороде мёртвый кочет. Спи в канаве, спи в траншее