Олеся Лисицкая – Реквием по памяти (страница 2)
Он вышел из магазина, не дожидаясь разрешения. Ему нужно было подумать.
Лондон просыпался медленно, нехотя, словно старик, разбуженный слишком рано. Серое небо, серые улицы, серые лица. Алекс брёл по набережной, не чувствуя холода. В голове крутилась считалочка. «Раз, два — я не злой…» Кто такой «я»? Почему «в нору за мной»? И почему это «нам конец»?
Он позвонил отцу.
Доктор Маркус Кейн ответил после четвёртого гудка. Его голос звучал слабо, но привычная железная нотка всё ещё прорезалась сквозь старческую хрипотцу.
— Алекс? Ты знаешь, который час?
— Прости, отец. Я в Лондоне. Дело.
— Всегда ты в деле, — вздохнул Кейн. — Что на этот раз?
Алекс коротко пересказал суть. Про книгу, про считалочку, про рисунки и странную фотографию. Он ждал, что отец, бывший психиатр, скажет что-нибудь про символизм, про детские травмы убийцы, про архетипы. Но Кейн молчал. Долго. Слышно было только его дыхание — свистящее, неровное.
— Отец?
— Не лезь в это дело, — сказал Кейн.
— Что?
— Я сказал: не лезь. Передай его местным. У тебя сейчас и так много работы.
Алекс остановился. Вода в Темзе была тёмной и маслянистой. Чайка, сидевшая на парапете, уставилась на него немигающим взглядом.
— Ты что-то знаешь, — медленно произнёс он. — Ты знаешь, что значит эта считалочка?
— Это просто детский стишок, — отрезал Кейн. — Я устал. Позвони завтра.
И повесил трубку.
Алекс стоял ещё минуту, глядя на реку. Потом достал из кармана пакет с фотографией. Всмотрелся в лица мальчиков. Один из них, тот, что стоял справа, чуть щурился и держал в руке сачок для бабочек. У второго, слева, на лбу виднелась маленькая родинка. Или шрам.
Он провёл пальцем по своему лбу. Кожа была гладкой. Никакого шрама.
И вдруг — резко, словно удар тока — в голове вспыхнуло воспоминание. Нет, даже не воспоминание — ощущение. Запах жжёной карамели. Крик. И голос, детский голос, зовущий: «Алекс! Алекс, не уходи!»
Он пошатнулся и схватился за парапет. Чайка взмыла в воздух, закричала пронзительно и улетела. Перед глазами поплыли круги, и в этих кругах на мгновение проступила картинка: два мальчика бегут по коридору, держась за руки, а сзади — огонь.
Видение исчезло так же быстро, как появилось. Алекс перевёл дух, вытер холодный пот со лба. «Переутомление, — сказал он себе. — Просто переутомление. И тени прошлого, которые всегда лезут, когда не спишь трое суток».
Но он знал, что это неправда.
Он вернулся в отель уже затемно. Снял номер в первом попавшемся месте — маленькую комнату с видом на кирпичную стену соседнего здания. Бросил пальто на стул, достал ноутбук, но включать не стал. Вместо этого он вынул из минибара бутылку виски, плеснул на два пальца и сел на кровать, уставившись в стену.
В голове снова и снова звучала считалочка. «Раз, два — я не злой…» Он попытался вспомнить, слышал ли он её раньше. Может быть, в детстве? До пожара? Но его память о том времени была похожа на разбитое зеркало: осколки, которые ничего не складывали. Он помнил только огонь. И ещё — почему-то — бабочку. Огромную, с крыльями, похожими на череп. Он поймал её сачком за минуту до того, как…
Что?
Что было дальше?
Он сделал глоток. Виски обжёг горло, но не принёс ясности. Тогда он достал из кармана фотографию и снова посмотрел на близнецов. Теперь, при тусклом свете лампы, их лица казались ещё более жуткими. Одинаковые. Как две капли воды. Но всё же разные — если приглядеться. У одного взгляд был открытый, доверчивый. У второго — напряжённый, словно он ожидал удара.
«Проект „Янус“», — прочитал он вслух. Янус — двуликий бог, глядящий одновременно в прошлое и будущее. Что это был за проект? Почему в нём участвовали дети с его фамилией?
Он набрал номер отца снова. Гудки шли долго, но трубку не сняли.
Тогда он открыл ноутбук и вбил в поиск: «Элизиум клиника Оксфорд». Выскочило несколько архивных статей. Частная психиатрическая больница, специализация — расстройства памяти и сна у детей. Основана в 1985 году доктором Маркусом Кейном. Закрыта в 2010-м после скандала, связанного с неэтичными экспериментами над пациентами. Подробности скандала засекречены. Доктор Кейн оправдан. Свидетели: Генри Фэрфакс (архивариус), Анна Коваль (художница), отец Маттиас Росси (священник)…
Алекс остановился. Фэрфакс — убитый архивариус. Анна Коваль — художница, живущая в Париже. Отец Маттиас — священник в Риме.
И тут зазвонил телефон.
Не мобильный. Гостиничный. Старый аппарат на прикроватной тумбочке, который он даже не замечал до этого момента. Звонок был резким, пронзительным, совершенно неуместным в этой тишине.
Алекс замер. Никто не знал, где он остановился. Никто, кроме…
Он снял трубку.
— Алло?
Тишина. Только лёгкое шипение на линии, словно кто-то дышал в трубку. А потом — голос. Изменённый, искажённый, как будто пропущенный через синтезатор. Детский? Взрослый? Невозможно было понять.
— Добро пожаловать в нору, брат, — произнёс голос.
И связь оборвалась.
Алекс остался сидеть с трубкой в руке. Сердце колотилось где-то в горле. «Брат». Это слово эхом разнеслось по пустой комнате, проникло под кожу, ввинтилось в мозг. Брат. У него никогда не было брата.
Или был?
Он медленно положил трубку на рычаг. Посмотрел на фотографию. На двух мальчиков с одинаковыми лицами.
В дверь номера постучали.
Алекс вздрогнул, выхватил из кобуры пистолет и бесшумно подошёл к двери. Прильнул к глазку.
В коридоре никого не было. Только на полу, прямо у порога, лежал конверт из плотной кремовой бумаги. На конверте не было ни адреса, ни марок — только одно слово, написанное тем же детским почерком, что и считалочка в книге: «Алексу».
Он открыл дверь, поднял конверт и разорвал его. Внутри был сложенный вдвое лист. На нём — ещё одна считалочка, но на этот раз длиннее:
И внизу, мелким шрифтом:
Алекс скомкал лист. Руки дрожали. Он посмотрел на часы. До утра оставалось четыре часа. Он успеет на первый поезд в Париж.
Он бросил в сумку самое необходимое, вызвал такси и уже в дверях обернулся. На прикроватной тумбочке осталась лежать фотография близнецов. Он забрал её, сунул в нагрудный карман и вышел в лондонскую ночь.
Дождь начался снова, но он этого уже не замечал. В голове стучало одно: «У меня есть брат. У меня есть брат, и он — убийца».
Или нет?
Где-то глубоко, в той части сознания, которую он привык не слушать, шевелилось другое, ещё более страшное подозрение. Что если убийца — не брат? Что если всё это — ловушка, и ведёт она в такие глубины его собственной души, откуда нет возврата?
Но он гнал эту мысль. Пока гнал.
Поезд на Париж уходил в 5:47. Алекс сидел в почти пустом вагоне, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как за окном проплывают огни спящего Лондона. Город исчезал позади, а впереди ждал другой город, другая загадка, другая смерть. И где-то там, в лабиринте собственного прошлого, — брат, которого он не помнил.
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором снова вспыхнула картинка: два мальчика бегут, держась за руки. И огонь. И крик. И бабочка, летящая в пламя.
Он открыл глаза и заставил себя дышать ровно. Профессия приучила его к хаосу. Но этот хаос был иным — он исходил не из внешнего мира, а изнутри. Из самого тёмного угла памяти, который доктор Кейн когда-то назвал «защитной амнезией». «Твой мозг блокирует опасные воспоминания», — сказал он сегодня. Или вчера? Время путалось.
Алекс достал блокнот и записал в него всё, что знал. Фэрфакс. «Элизиум». Проект «Янус». Анна Коваль — следующая цель. Считалочки. И слово «брат». Он обвёл последнее несколько раз, пока ручка не прорвала бумагу.
Затем он позвонил в Лион, своему ассистенту.
— Мари, подними все архивы по проекту «Янус». Это связано с «Элизиумом». И проверь, есть ли у меня брат.
— Брат? — в голосе Мари послышалось удивление. — Вы никогда не говорили…