Олеся Лисицкая – Реквием по памяти (страница 1)
Олеся Лисицкая
Реквием по памяти
От автора
Эту книгу я писала не ради разгадки.
Конечно, в ней есть всё, за что мы любим детективы: лабиринт из улик, ложные следы, мрачные загадки и убийца, чьё имя, я надеюсь, вы не угадаете до самого финала. Но детективная интрига — лишь каркас. Настоящая история происходит не на местах преступлений, а внутри человека, который пытается вспомнить то, что было намеренно стёрто из его памяти.
Мы привыкли думать, что личность — это данность. Что мы — это мы, и ничто не может этого изменить. Но что, если память, на которой держится всё наше «я», — это всего лишь карточный домик? Что, если её можно переписать? А если так — кто тогда настоящий? Тот, кто помнит? Или тот, кто забыл?
Эти вопросы мучили меня, пока я создавала Алекса и Лео — двух братьев, которых судьба разлучила на тридцать лет. Мне хотелось написать историю, в которой антагонист и протагонист — не враги в классическом смысле, а жертвы одного чудовищного эксперимента. Историю, где самая запутанная загадка — не та, что оставляет убийца, а та, что прячется в глубине человеческой души.
Вы можете читать «Реквием по памяти» как триллер о серийном убийце, путешествующем по Европе. Можете — как драму о братстве, которое сильнее любых манипуляций. Можете — как философскую притчу о природе зла. В любом случае я прошу вас об одном: не торопитесь. Обращайте внимание на детали. В этой книге нет случайных символов — каждая бабочка, каждая мелодия, каждая считалочка что-то значат.
И помните: развязка может оказаться совсем не той, что вы ожидаете.
Спасибо, что держите эту книгу в руках. Для меня она — больше, чем роман. Это итог долгого пути, и я рада разделить его с вами.
Глава 1. Лондон: Первое послание
Дождь стих так же внезапно, как начался, и теперь мокрый асфальт Кэмден-тауна блестел в свете фонарей, словно спина гигантского зверя, выползшего из Темзы подышать. Алекс Рид стоял у полицейского ограждения, подняв воротник пальто, и смотрел, как эксперт в белом комбинезоне колдует над замком книжного магазина. Магазин назывался «Лабиринт», и даже в этот предрассветный час, пропитанный запахом сырости и чужой беды, он выглядел так, словно его перенесли сюда прямиком из викторианского Лондона: покосившаяся вывеска, тёмное дерево витрин, горгулья над входом, скалящая зубы в ухмылке.
— Профайлер из Лиона, значит, — инспектор Грэм, коренастый мужчина с усами, которые жили собственной жизнью, говорил с акцентом, выдававшим в нём уроженца восточного Лондона. — Не поймите меня превратно, мистер Рид, но у нас тут не сериал. Убит старый архивариус. Никто не понимает, зачем привлекать специалиста по серийным убийцам.
Алекс перевёл взгляд с горгульи на инспектора. У него были глаза человека, который спит не больше четырёх часов в сутки уже много лет, но голос оставался спокойным, почти монотонным.
— Меня пригласили не вы, инспектор. Меня пригласил Интерпол. А они, как вы знаете, не суетятся по пустякам.
— Интерпол, — проворчал Грэм, пропуская Алекса под ленту. — В Лондоне, значит, пустяков не бывает. Ладно, идёмте. Только осторожно, там… в общем, сами увидите.
Они вошли внутрь. Запах ударил в нос мгновенно: старая бумага, кожа переплётов, пыль веков — и поверх всего этого, словно фальшивая нота, металлический запах крови. Внутри магазин оказался лабиринтом и впрямь: стеллажи уходили под потолок, образуя узкие проходы, в которых едва могли разминуться двое. Книги лежали повсюду — на полках, на полу, на прилавке, — но в этом хаосе чувствовалась система, доступная лишь посвящённым. Освещение было приглушённым, и единственным ярким пятном в этом царстве теней был белый луч криминалистического прожектора в дальнем конце зала.
Там, за последним стеллажом, в маленькой комнате, служившей хозяину чем-то вроде кабинета, сидел мёртвый человек.
Он сидел в высоком резном кресле, обитом потёртым бархатом, откинув голову назад. Его руки покоились на подлокотниках, ноги были вытянуты вперёд, и вся поза казалась почти расслабленной, если бы не одна деталь, которая заставила Алекса задержать дыхание. Глаза жертвы были вырезаны. Не выколоты, не зашиты, а именно вырезаны — аккуратно, с хирургической точностью, словно кто-то удалил их, чтобы покойник никогда больше ничего не увидел. На месте глаз чернели два провала, и от этого лицо казалось маской, лишённой всякого выражения.
Но не это было самым странным. Самым странным была книга, лежавшая у него на коленях.
— Первое издание, — тихо сказал Грэм, перехватив взгляд Алекса. — «Алиса в Стране чудес», тысяча восемьсот шестьдесят пятый год. Эксперты говорят, ей цены нет. Если бы не кровь, можно было бы продать за состояние.
Алекс не ответил. Он подошёл ближе, стараясь не наступать на разбросанные по полу листы. Книга была раскрыта примерно посередине. На левой странице красовалась классическая иллюстрация Джона Тенниела: Алиса падает в кроличью нору, раскинув руки, а вокруг неё — часы, чашки, книги, словно весь мир сорвался в этот бесконечный туннель. На правой странице кто-то — убийца? — написал несколько строк.
Алекс присел на корточки, достал из кармана очки в тонкой оправе и вгляделся.
Строчки были выведены детским почерком. Неровные буквы, слишком большие для такого формата, слегка дрожащие, словно рука, державшая перо, ещё не привыкла к письму. Чёрные чернила. Послание гласило:
Что-то дрогнуло внутри у Алекса. Он смотрел на эти строки, и в голове вдруг зазвучал далёкий, почти забытый ритм. Считалочка? Колыбельная? Он попытался ухватить это чувство, но оно ускользнуло, как вода сквозь пальцы. Остался только холодок, пробежавший по позвоночнику, и необъяснимая уверенность, что эти слова ему знакомы. Не как текст, не как стихотворение, а как нечто, вплетённое в самую ткань его существа.
— Похоже на считалку, — сказал Грэм, заглядывая через плечо. — Может, детский стишок какой? Жуткое дело. Убийца, видать, с больной фантазией.
— Да, — рассеянно ответил Алекс, не отрывая глаз от страницы. — С больной.
Он знал, что должен сказать больше. Что должен обратить внимание инспектора на особенности почерка, на выбор именно этой книги, на возможные отсылки. Но слова застревали в горле. Потому что в этот самый момент, глядя на детский рисунок букв, он вдруг почувствовал нечто совершенно иррациональное. Ему показалось, что этот почерк он уже видел. Больше того — что это его собственный почерк. Его детский почерк, которым он исписывал тетради в начальной школе, пока приёмный отец, доктор Кейн, не отучил его от «неразборчивых каракуль» и не заставил переучиться на взрослый, чёткий шрифт.
Глупость. Паранойя. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение.
— Кто жертва?
— Генри Фэрфакс, шестьдесят два года. Архивариус. Работал в какой-то частной клинике, сейчас проверяем. Жил один, тихо, никаких врагов. Магазин держал для души, доходов почти не приносил.
— Клиника? Какая?
— «Элизиум». Закрытое учреждение где-то под Оксфордом, уже лет десять как не существует. Занимались, говорят, проблемами памяти и сна. Что-то такое.
Алекс записал название в блокнот. «Элизиум». В переводе с греческого — обитель блаженных душ. Ирония судьбы: человек, работавший в месте, обещавшем покой и забвение, умер с вырезанными глазами и считалочкой из кошмаров на коленях.
Он ещё раз осмотрел комнату. Кроме книги и трупа, здесь был стол, заваленный бумагами, старый граммофон, неработающий камин и стена, сплошь увешанная рисунками — в основном детскими. Рисунки были странные: бабочки с черепами вместо голов, дома без окон, человечки с огромными глазами. Детское творчество, пропитанное такой тоской, что у Алекса сжалось сердце. Он вспомнил, что сам рисовал в детстве — но что именно, вспомнить не смог. Только смутный образ: краски, бумага, чей-то голос, хвалящий его за «живое воображение».
— Это всё рисунки детей, которые лечились в «Элизиуме», — пояснил Грэм, заметив его интерес. — Фэрфакс их зачем-то хранил. Может, сентиментальность. А может, шантаж. Мы проверяем.
— Или чувство вины, — добавил Алекс.
Он подошёл к столу, надел перчатки и начал перебирать бумаги. Счета, каталоги, письма от каких-то коллекционеров. Ничего примечательного. Но под стопкой старых газет он нашёл то, что заставило его замереть.
Это была фотография. Старая, выцветшая, с загнутыми краями. На ней были двое мальчиков, лет пяти-шести. Они стояли в обнимку перед каким-то зданием, похожим на загородный дом, и улыбались в камеру. Одинаковые лица. Одинаковые ямочки на щеках.
Близнецы.
Алекс перевернул фотографию. На обороте была подпись: «Рид, проект „Янус“, 1990».
Его фамилия. И год, когда погибли его родители, а он сам чудом спасся из огня и был удочерён доктором Маркусом Кейном.
В висках застучала кровь. Он аккуратно положил фотографию в пакет для улик и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спросил:
— Инспектор, вы говорили, что Фэрфакс жил один. Семьи нет?
— Никого. Мы проверили.
— А эти дети? — он показал на фотографию. — Кто они?
Грэм подошёл, прищурился.
— Понятия не имею. Но раз подписано «Рид», может, ваши дальние родственники? В Англии много Ридов.
— Возможно, — Алекс спрятал пакет в карман. — Я возьму это на время.