Олеся Лисицкая – Реквием по памяти (страница 3)

— Просто проверь. Это срочно.

Он дал отбой и снова уставился в окно. Поезд нёсся сквозь тьму, и в стекле отражалось его лицо — бледное, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах. Он вгляделся в своё отражение и вдруг подумал: а что, если тот, кого он ищет, выглядит точно так же? Что, если однажды они встретятся лицом к лицу — и он увидит самого себя?

Эта мысль была невыносимой.

Но ещё более невыносимой была мысль о том, что всё это — правда. Что его жизнь, его личность, его прошлое — всё было ложью, тщательно сконструированной кем-то, кто знал о нём больше, чем он сам.

Кем? Отцом? Доктором Кейном, который вырастил его, дал образование, поставил на ноги? Или кем-то другим, кто прячется в тени и дёргает за ниточки?

Ответа не было.

Поезд летел в Париж. Где-то там, в мансарде на Монмартре, ничего не подозревающая художница раскладывала кисти, готовясь к новому дню. Она не знала, что этот день может стать последним. Что её имя уже вписано в кровавый ребус, который составил человек, называющий себя братом детектива.

И Алекс не знал, успеет ли.

Он закрыл глаза. Перед ним снова встала картина: книжный магазин, мёртвый архивариус с пустыми глазницами и детский стишок, написанный нетвёрдой рукой. «Раз, два — я не злой. Три, четыре — в нору за мной».

Нора вела в Париж.

Он шагнул в неё.

(Конец первой главы)

Глава 2. Париж: Бабочка и нож

Париж встретил его мелким, противным дождём — не тем романтичным, что воспевают поэты, а холодным, пронизывающим до костей, какой бывает только в предзимье, когда город ещё не готов признать наступление холодов. Поезд прибыл на Лионский вокзал в 9:47, и Алекс, не теряя ни минуты, нырнул в метро, смешавшись с утренней толпой парижан, спешащих по своим делам. Он не спал почти сутки, и мир вокруг приобрёл ту особую, немного плывущую резкость, какая бывает на грани истощения — когда каждая деталь кажется одновременно и гипертрофированно чёткой, и подёрнутой дымкой нереальности.

В вагоне метро пахло мокрой одеждой, дешёвым табаком и духами. Алекс стоял, держась за поручень, и разглядывал своё отражение в тёмном стекле напротив. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким, аналитическим. Он пытался разложить происходящее по полочкам, как делал всегда, — но полочки рушились одна за другой. Считалочка. Брат. Фотография близнецов. «Элизиум». И звонок — «Добро пожаловать в нору, брат». Всё это складывалось в картину настолько личную, настолько бьющую в самые уязвимые точки его психики, что он невольно задавался вопросом: а не является ли он сам — его подсознание, его подавленные воспоминания — источником этого кошмара?

Он отогнал эту мысль. Сейчас нужно было действовать.

Улица Лепик, 23 оказалась узким пятиэтажным домом, зажатым между булочной и антикварной лавкой. Фасад его был серым, облупившимся, с покосившимися ставнями и ржавыми балконными решётками. У подъезда стояла полицейская машина и микроавтобус криминалистов. Но не лондонские, а французские. Алекс выругался про себя. Опоздал.

Он показал удостоверение молодому жандарму у входа. Тот долго всматривался в документ, потом в лицо Алекса, потом снова в документ и наконец, видимо, решив не связываться с Интерполом, пропустил его внутрь, что-то буркнув в рацию.

Квартира Анны Коваль находилась на четвёртом этаже. Лестница была винтовой, скрипучей, с истёртыми ступенями, на которых темнели следы — уже не грязные, а те, что оставляют эксперты: белые порошковые отпечатки обуви, цифровые маркеры, обрывки оградительной ленты.

Дверь в квартиру была распахнута. Алекс вошёл — и замер на пороге.

Мансарда художницы оказалась просторной, с высокими потолками и огромным окном, занимавшим всю стену. Сквозь него лился серый утренний свет, заливавший комнату холодным, безжалостным сиянием. Повсюду стояли мольберты, на некоторых — незаконченные картины. Пахло маслом, скипидаром, пылью. И кровью. Тяжёлым, сладковатым, металлическим запахом, который ни с чем не спутаешь.

Тело Анны Коваль лежало на полу посреди комнаты, раскинув руки. Ей было около пятидесяти, седые волосы разметались по паркету, лицо застыло в выражении, которое Алекс сначала принял за ужас, но, приглядевшись, понял: это скорее изумление. Смерть застала её врасплох. Смерть пришла быстро: один удар ножом в сердце, точный, профессиональный, почти милосердный на фоне того, что последовало дальше.

Потому что главное было не в теле. Главное было на стене.

Во всю высоту от пола до потолка, занимая пространство между двумя мольбертами, кто-то нарисовал бабочку. Но не красками. Кровью.

Рисунок был огромным — метра три в размахе крыльев. И это была не простая бабочка. Это была «Мертвая Голова» — Acherontia atropos, — ночной бражник с характерным рисунком в виде черепа на спинке. Алекс знал этот вид. Он видел его в энциклопедиях. И ещё — где-то ещё. Где?

Бабочка была выписана с пугающей анатомической точностью: каждая жилка на крыльях, каждое сочленение, каждый усик. Кровь уже подсохла, приобрела бурый оттенок, и от этого рисунок казался ещё более зловещим. Казалось, будто бабочка в любой момент может сорваться со стены и улететь — или наброситься.

Алекс стоял и смотрел. Перед глазами поплыло.

Бабочка. Сачок. Огонь.

— Monsieur? — чей-то голос пробился сквозь пелену.

Он моргнул. Перед ним стоял человек в штатском, лет сорока пяти, с усталым лицом и проницательными глазами. Комиссар Дюпон, судя по значку на лацкане.

— Вы в порядке?

— Да, — Алекс заставил голос звучать спокойно. — Комиссар, я Алекс Рид, профайлер. Работаю по линии Интерпола. Это дело связано с убийством в Лондоне.

— В Лондоне? — Дюпон поднял бровь. — Каким образом?

— Убийца оставляет загадки. Адресованные лично мне.

Дюпон помолчал, переваривая услышанное. Потом кивнул на стену:

— И это одна из них?

— Да.

— Тогда вам стоит взглянуть ещё на кое-что.

Он подвёл Алекса к маленькому столику у окна. Там, под стеклом, лежали несколько фотографий. Старые, выцветшие, похожие на ту, что Алекс нашёл в Лондоне. На одной из них была та же самая пара близнецов. На другой — только один мальчик, тот, что без шрама, с сачком в руке. Он улыбался, а в сачке у него сидела огромная бабочка. Та самая — «Мертвая Голова».

Алекс почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он знал эту фотографию. Вернее, не знал — но она была ему знакомой. Она была откуда-то из того периода жизни, который исчез, стёрся, провалился в чёрную дыру амнезии.

— Это вы? — спросил Дюпон, указав на мальчика.

— Не помню, — честно ответил Алекс.

Комиссар прищурился, но ничего не сказал. Только протянул ему прозрачный пакет. Внутри лежал ключ — старый, латунный, с фигурной головкой. На головке была выгравирована дата: 15.07.1990.

— Это было в руке жертвы, — пояснил Дюпон. — Эксперты сняли с него отпечатки. Они принадлежат вам.

Алекс медленно опустил пакет на стол.

— Этого не может быть, — сказал он.

— И тем не менее. Ваши отпечатки в базе Интерпола. Мы проверили. Совпадение полное.

— Я никогда не был в этой квартире до сегодняшнего дня. Я никогда не держал в руках этот ключ.

Дюпон развёл руками:

— Я не обвиняю вас, господин Рид. Но вы должны понимать, как это выглядит.

Он понимал. Более того, он понимал, что именно этого и добивается убийца. Подставить его. Заставить полицию сомневаться в нём. Вывести его из игры.

Но зачем? Чтобы он не мешал? Или чтобы он начал действовать вне правил, отчаянно, на грани — и тем самым стал частью игры?

— Мне нужно осмотреть комнату, — сказал Алекс.

Дюпон кивнул и отошёл. Алекс остался один.

Он обошёл мансарду по периметру, внимательно вглядываясь в каждую деталь. Картины Анны Коваль были мрачными, тревожными, полными символов. На одной из них он узнал ту самую бабочку «Мертвая Голова» — только нарисованную маслом, с размазанными краями, словно гниющую заживо. На другой — дом без окон, очень похожий на тот, что был на детских рисунках в лондонском магазине. На третьей — двое детей, взявшихся за руки.

Его передёрнуло. Он перевёл взгляд на дверь. Заперта изнутри. Окна тоже закрыты, стёкла целы. Камин слишком узкий, чтобы в него пролез человек. Классическая запертая комната. Как убийца вошёл? Как вышел?

Он опустился на корточки у двери, осмотрел замок. Щеколда была массивной, старинной, без следов взлома. Если дверь была заперта изнутри, убийца должен был либо остаться в комнате, либо…

Он поднял голову. Над дверью, под самым потолком, темнела вентиляционная решётка. Слишком маленькая для взрослого человека, но достаточно большая, чтобы пропустить что-то ещё.

— Комиссар, — позвал он. — Кто-нибудь осматривал вентиляцию?

Дюпон подошёл, посмотрел на решётку и нахмурился:

— Ещё нет. Думаете, он пролез через неё?

— Нет. Но он мог использовать её иначе.

Алекс пододвинул стул, взобрался на него, открутил решётку. За ней был узкий вентиляционный ход, уходящий вертикально вверх, на крышу. Но внутри, на самом краю, он заметил кусочек льда. Точнее, замёрзшей воды, уже почти растаявшей. А рядом — обрывок тонкой лески.

Он спрыгнул со стула.

— Лёд, — сказал он. — Убийца использовал лёд. Он закрепил щеколду леской, протянул её через вентиляцию на крышу, а конец привязал к куску льда. Когда лёд растаял, леска выскользнула из щеколды, дверь заперлась изнутри. А леска ушла в вентиляцию.