Олеся Грибовская – Каньон. Том 1. Столкновение (страница 2)

Вкусно. Перед глазами ярко мелькает живое, обволакивающее небо, оно на языке, тени пляшут, дым струится, сливаясь с облаком. Рука мягко срывает еще растения, меняя запах, вкус, форму иллюзий. Где-то в затылке чуть ломит, в ушах трубный звук. Дым забивает ноздри, небо падает, окружает, поднимает, он не чувствует себя нигде, кроме точек, улавливающих силу этого давления. Его личное небо. Живое, близкое. Пришедшее само. Не то механически завоеванное пространство, в которое его толкает отец. Если ударить по этим запахам деревянными крыльями, пропадет и само небо, не только его мираж. Слишком назойливо, неестественно посягательство человека на его вышину.

Облако настигает солнце, оно рвется из его рук – перистых ответвлений, мелькают красные закатные отблески. Последний вечер так, без оков. Завтра его увезут. Сережа не может прогнать мысли, мешающие задремать прямо в объятиях неба. Форма, муштра, строй, учеба. Вечная серость вместо его поляны. Слюна во рту горчит, уши заложены. Злоба, обида стягивают покрывало дремы, холодят изнутри. Отец не имел права решать за него. Как хорошо было в детстве! Они вставали вместе, по росе шли на луг, отец показывал ему приемы деда-мечника, приемы, никогда не использованные им самим нигде, кроме тренировок. Они одни среди тумана, стук деревянных мечей, туман и небо вместе, и тишина, и вечный стук. Сестренка еще слишком мала, чтобы идти вслед за ним. Где была грань, когда это милое наивное существо стало его кошмаром, неотвязной тенью, вечным укором? Сейчас она каждый день мучает его, что-то твердит, так суетится, будто он на больничной койке.

Дерущий горло кашель скручивает в комок, он задыхается; небо скомкано; он еле ложится на бок, руки нервно ищут рядом очередной корешок. Небо становится темным, почти незримым, но он уже привык, что под конец полусна почти не видит, что пропадает зрение и остается стук в ушах, едкость дыма во рту. Солнце все еще не зашло, закат дарит последние краски.

Сережа лежит в полусне, руки сжимают мох и едва тлеющий огарок. В голове голоса: что-то заставило выйти их снова, образы из полудетства. Это было лет пять назад. Ему девять, он во главе шайки мальчишек. Теплая осень, яблони клонят к земле уставшие, отяжелевшие от плодов ветки. Они всегда шли район на район – дети замусоренных переулков под боком у фабрики и счастливые обитатели полосы вдоль городских садов. И еще большой вопрос, кому были выгоднее эти набеги – «истинным» горожанам, лакомившимся фруктами, или «сельчанам», таскающим с улиц старую арматуру для своих игр. В тот раз Сережа повел отряд на самый край сада, к дому с синей облупленной крышей. Они тогда встали все, остановились, увидев тот дом, а он пошел дальше один, зная, что не достанет и яблока в этом саду, только не мог остановиться, не подойдя ближе.

Паренек старше его на год, с черными волосами, одиночка и гроза вражеской шайки, если та была в обороне. Он за забором, это его дом. Он, как всегда, отрабатывает приемы, не обращая внимания на чужой отряд: тот недостоин его. Сережа перемахивает через символическую изгородь и бежит с неуклюжим мечом (расплющенным ломом) на врага. Вот сейчас тот достанет знаменитый кинжал… Дик поворачивается и ловит железо голыми руками, обдирая ладони о едкий ржавый налет. Смотрит горящими черными глазами, и Сережа сам не понимает, как падает, как получает удар своим бывшим оружием. Он не смог даже коснуться Дика… Там, за забором, слышится смех. Они не пойдут его выручать, они все боятся молодого Рихарда. Сережа ни разу не преуспел в атаках, всегда был бит, но старый дом притягивал снова ввязаться в обреченный бой. Он лежит на спине, над ним небо и вечная ухмылка соперника, нагло заглядывающего ему в лицо…

Дика увезли больше года назад, и на короткое время все банды Города подчинились авторитету Сережи. А теперь отец увозит его самого, и спустя год снова рядом окажется самодовольная ухмылка мальчишки, спасшего полуостров. Дик, герой Каньона… Одна из самых неприятных сторон его ссылки в училище…

Сережа сам не заметил, как сон уступил место обмороку.

Огромного роста мужчина завел Сережу в кабинет и тихо притворил за ним дверь, оставляя его одного. Широко распахнутое окно впускало так много света, что бледное дерево на стенах будто светилось. Пятно света от полок, небольшой столб огня от шкафа… Сережа прищурил глаза, оглядывая обитель Буаро. В тени оставался только массивный стол, забросанный бумагами. Стул был отодвинут к стене, – казалось, только сейчас командир крепости резко оттолкнул его, стараясь быстрее покинуть кабинет. Часов не было. Время не ощущалось, свет из окна играл с пылинками, равно как допуская видения из прошлого, так и предлагая мыслям бежать вперед.

Сережа медленно пошел вдоль стола, по-детски ведя рукой параллельно краю – бумаги с шуршанием разлетались от его прикосновений. Стул недовольно заскрипел. Стараясь точнее уловить звучание, Сережа несколько раз осторожно подвигал стул, заставляя ножки петь в унисон с половицами. Было тихо и сонно, ни звука в коридоре, и совсем непонятно, сколько еще ждать командующего.

Сережа опустился на стул и закинул ноги на стол. Уголки губ чуть дернулись в довольной ухмылке. Что-что, а следовать навязанным правилам он точно не собирался, что бы ни вздумал твердить ему Буаро; он сможет вдоволь измотать командира, наогрызаться, тем более что это вконец разозлит Ленку. Сережа так и не простил сестре ее последнюю выходку: она посмела прокрасться за ним на поляну и не просто шпионила, а еще и отца позвала! О том, что отцу пришлось уносить его из леса в бессознательном состоянии на руках, Сережа не думал. Сестре было очевидно, что он загнал себя в угол и умирает. Отцу было очевидно, что с этим надо срочно что-то делать. Мать просто плакала. А ему было очевидно, что они все не имеют права решать за него. Даже – жить ему или нет. Тем более это.

Сережа закрыл глаза. Голова с того дня в лесу кружилась почти не переставая. Он понимал, что перешел черту и вряд ли ему поможет даже строгое соблюдение режима в училище. Это не вызывало страха, скорее – интерес, любопытство, как будто он смотрел на себя со стороны. Конец пути был только словом, и чем больше в семье накалялась атмосфера и росла паника, тем больше соблазна было в пути.

Он задремал. Сны были цветными пятнами. Различать их уже который день не выходило. Люди периодически тоже становились неразличимы, как эти пятна, и он крутил головой, пытаясь нашарить контуры. Тогда Ленка кричала особенно громко и испуганно, и он нагло смеялся над ней.

Дверь скрипнула. Глаза сквозь веки уловили мелькнувший силуэт. Сережа открыл глаза не сразу специально – в предвкушении привычной гневной тирады очередного учителя. Тишина странно затянулась. Он крепко зажмурился, стараясь прогнать сон, и открыл глаза.

Буаро уже успел снять плащ и теперь стоял к нему спиной – похоже, наливал воду из графина: слышался слабый звон. Сейчас он обернется и…

– Будешь пить? – Буаро приветливо протянул ему стакан, подходя к столу.

Не заметить наглую выходку мальчишки-новобранца было невозможно. Буаро уселся прямо на стол, чуть подогнув одну ногу.

– Твой отец из меня чуть душу не вынул.

Это было сказано таким доверительным тоном, с такой искренней грустью, что и так удивленный Сережа опешил вконец.

Буаро буравил взглядом стакан, аккуратно вращая его несколькими пальцами.

– Я вроде как пообещал ему, что смогу сделать из тебя адекватного, а главное, живого человека, но вот пока сам я не очень уверен в своем слове.

Командующий поднял голову и серьезно посмотрел на мальчика. Встретившись с ним взглядом, Сережа невольно напрягся. На строгого учителя этот человек точно не походил, и позволить себе дерзость явно не страшно, но что-то в нем было, что делало невозможным любую грубость или хамство. Отпор указаниям – не вопрос. Но такая же лютая борьба, как раньше, дома…

– Я поставлю? – Буаро как ни в чем не бывало подвинул его ногу, освобождая место для стакана.

Сережа ошарашенно понял, что до сих пор сидит вразвалку за столом командира крепости.

– Конечно, я разрешаю.

Быстро вспыхнувшая улыбка скрасила секундную заминку. Сережа закинул сцепленные руки за голову. Он снова ощущал себя хозяином положения.

Буаро продолжал наблюдать за ним с легкой улыбкой.

– Ты не самый трудный ученик на моей памяти.

Памяти… Звучало так, будто Каньон воспитывал подростков десятилетиями, а не пару лет. В Городе могли по именам назвать всех студентов Буаро, благо имен было не больше двадцати. Сережа даже не знал, радоваться или нет, что он оказался не самым задиристым среди всей этой братии. Точнее, пока не оказался таким. И это только по мерке командира…

– И кто у тебя тогда самая большая ходячая проблема? – полюбопытствовал Сережа, догадываясь, чье имя услышит в ответ. Вопрос прозвучал мрачно.

Теперь уже Буаро улыбался в открытую. Налет неприязни в вопросе он, несомненно, уловил и, разумеется, понял, чем она вызвана. Он встал со стола и отставил стакан подальше от Сережи. Тот внутренне напрягся, ощущая, что сейчас разговор станет более деловым.

Пока Буаро начал с того, что протянул ему ключ:

– Это от комнаты в общежитии при училище. Комната на двоих, жить будешь вместе с Диком.