Олег Жилкин – Пехота (страница 9)

Я только закончил четвертый класс, и путешествие на машине показалось мне заманчивым предложением. Дядя Юра внушал мне уважение. Он не заискивал, говорил по делу, велел мне завести дневник, где я должен был вести хронику путешествия и вносить все происшествия на манер судового журнала.

В пути дядя Юра проявил себя требовательным капитаном. Он провозгласил меня штурманом и педантично проверял мои записи, внося в них свои правки и коррективы. Ведение бортового журнала было для меня новым делом и строгость правил по его ведению очень быстро привели к тому, что я начал нервничать, то и дело ошибался во времени или забывал отразить в нем что-то важное. Если в начале пути я досаждал дяде Юре расспросами, то уже к середине дороги я предпочитал молчать, чтобы не вызывать его раздражения. К концу нашего путешествия я окончательно замкнулся. За световой день мы преодолели путь от Никополя до Ялты и в восемь вечера успели первый раз искупаться в море, которое меня не слишком-то уже и радовало. Я лишь запомнил хмурое небо и круто уходящий в море берег.

– Это же море, Черное море! – восклицал дядя Юра, забираясь на глубину. Я улыбался, но старался держаться поближе к берегу.

Мы разместились в квартире друзей дяди Юры в самом центре Ялты. У хозяев – моложавой пары лет тридцати пяти был сын – примерно моего возраста и дядя Юра поручил меня его опеке, полагая, что мы найдем общий язык. Мальчик был очень талантливым, занимался авиамоделированием, знал хорошо Ялту и имел все необходимые качества, чтобы стать мне прекрасным гидом и товарищем по вылазкам в город и на море. Он скептически осмотрел мой внешний вид, довольно пренебрежительно отозвался о моих наручных часах, которыми я совершенно напрасно гордился, и, очевидно, принял решение меня игнорировать. Он всякий раз отметал все мои предложения о совместных прогулках к морю, так что с достопримечательностями Ялты мне пришлось знакомиться самостоятельно. В первый мой выход на пляж, у меня украли часы. Я не слишком жалел о пропаже, памятую о той нелестной оценке своего нового приятеля, которую он им дал. В Ялте я открыл для себя фруктовое мороженое по фантастически низкой цене – восемь копеек и игровые автоматы, установленные на набережной, где я и проводил большую часть свободного времени. Деньги я клянчил у дяди Юры, и он, сочтя это за наименьшее из возможных зол, ежедневно отсыпал мне мелочь из карманов на мои нехитрые развлечения. Мне запомнился выезд на природу, где я наблюдал за тем, как дядя Юра с хозяйкой квартиры играли в бадминтон. На женщине вместо купальника было обычное белье, и мне показалось, что ей не понравилось то, что я все время смотрю на нее, ну а что еще я мог делать, в отсутствии иных занятий? Мне показалось, что она шепотом спрашивала дядю Юру, чей это мальчик и на хер он меня взял с собой.

Вскоре из квартиры друзей дяди Юры мы переехали в недорогую гостиницу, где он опять проявил интерес к заполнению мною дневника, и мне пришлось написать короткую заметку о том, как мы вместе делаем зарядку по утрам. Очевидно, дядя Юра готовился к скорому приезду моей мамы и хотел выглядеть в ее глазах заботливым, но требовательным педагогом. Я чувствовал растущее раздражение дяди Юры, что и понятно – проводить время на курорте в обществе чужого мальчика и брать на себя заботу о нем, не самое веселое занятие для взрослого мужчины. Впрочем, дядя Юра умел держать себя в руках и даже устроил мне автомобильную экскурсию по побережью. Мы доехали с ним до Ливадийского дворца, который произвел на меня большое впечатление. Экскурсия по дворцу осталась у меня в памяти, как самое интересное событие, пусть я и не успел отразить это в своем дневнике.

Со дня на день мы ожидали приезда мамы, и в один из вечеров отправились ее встречать на пристань, куда причаливал пароход из Сочи, но мама так и не появилась на Ялтинском причале. Дядя Юра отправился на переговорный пункт, но дозвониться до мамы так и не удалось. Похоже, что в Сочи у нее сложился роман с другим мужчиной, и она не видела смысла менять шило на мыло. К чести дяди Юры, он умел держать удар. Он не бросил меня в Ялте и не сдал в комнату милиции. Перед отъездом он даже сводил меня в свой любимый пивбар, где выпил пару кружек пива, а меня угостил дивными солеными палочками. После этого он выразил желание посмотреть аттракционы, на которых я проводил все свое время. Он щедро отсыпал мне мелочи на игровые автоматы, а после мы катались с ним на карусели, он прижимал меня к себе, хохотал и от него слегка несло алкоголем, что, впрочем, было не слишком большой платой за приятно проведенный вечер. На следующее утро мы сели в его красный «Запорожец» и отправились в обратный путь. Дневник был забыт. Я был освобожден от обязанности штурмана, полностью сосредоточившись на дороге. Он объяснял мне мимоходом значение всех встречавшихся на пути дорожных знаков, и я сильно продвинулся в знании правил дорожного движения. Еще бы немного, и он бы доверил мне руль. Во всяком случае, именно от него я впервые узнал основные принципы вождения автомобиля. Этот обратный путь домой нас где-то даже сблизил. Мы просто были с ними два мужчины, брошенные одной женщиной.

Пока я катался с дядей Юрой на его красном «Запорожце» с рулевым управлениям по курортам Крыма, отец отбывал срок в колонии-поселении, куда он попал за покушение на жизнь моей мамы. Мне было девять лет, когда в Никополь неожиданно вернулся отец и нагрянул в нашу комнатку в бараках. Он заранее спланировал свое покушение, и даже для этого случая оделся в траурные тона. Я в это время находился в пионерском лагере. Отец пробрался в квартиру и затаился в ней, дожидаясь маминого прихода. Маму спасло то, что в квартиру она вошла ни одна, а с тетей Таей, которой во время нападения удалось выскочить за дверь и позвать на помощь соседей. Когда мама посетила меня в лагере, я был напуган следами насилия на ее лице: налитые кровью белки глаз, которые он пытался выдавить пальцами, искусанные до кости нос и запястья рук. Меня волновал вопрос, сколько лет папа проведет в тюрьме. Четыре года показались мне недостаточно большим сроком, чтобы чувствовать себя в полной безопасности.

Из тюрьмы отец писал мне письма. Мама посмеивалась над орфографическими и стилистическими погрешностями этих посланий и, в целом, образ отца в моем сознании трансформировался в сторону углубляющегося отчуждения. Отец постепенно превращался в постороннего и недалекого человека, чья стихийность и непредсказуемость граничила с психическим расстройством. Спустя полтора года он вышел на поселение в шахтерском городке Красный Сулин и женился на одинокой женщине с ребенком. Еще год спустя папа получил отпуск и приехал в Никополь. Отец договорился с матерью, о том, чтобы провести со мной два дня. Напуганный предстоящей встречей, я внимательно выслушал инструкции по поведению с отцом и дал обещание строго следовать всем правилам, основной смысл которых сводился к тому, что я не должен был «предать свою мать». Помимо этого, мне следовало дать понять отцу, как нам с мамой хорошо живется без него.

Дрожа от страха, я отправился на свидания. Первый день ушел на то, чтобы завоевать мое доверие. Мы поехали в Старый город, отец катал меня на каруселях, покупал дорогие игрушки, чего обычно никогда не делал. Было заметно, что он во что бы то ни стало хочет оправдаться передо мной и оставить о себе добрую память. На это ушли почти все его скудные сбережения. Дома от меня потребовали дать подробный отчет о проведенном дне. Мне показалось, что мама осталась недовольна тем, как быстро я проникался сыновьими чувствами. Кто-то из знакомых видел, как мы ехали с отцом на заднем сидении автобуса, и он обнимал меня за плечи.

На следующий день мы пошли в фотоателье. Фотограф просил сесть поближе к отцу, а я все время думал о том, что скажет мама, увидев этот снимок, и старался незаметно отстраниться. На фотографии у меня испуганный вид. Мне десять, отцу тридцать шесть. Через год он повесится.

Когда пришла телеграмма о его смерти, я напросился поехать с матерью на похороны. Мы всю ночь ехали в рейсовом автобусе, и я постоянно просыпался из-за пульсирующей боли в пальце, где развивался панариций. На похороны мы опоздали. В доме его новой жены нас встретила тетя Наташа, дядя Женя и брат отца Виктор. Мы побывали на свежей могиле – стоял ноябрь и нас поливал редкий и неприятный дождик. Женщину, с которой отец зарегистрировал брак, звали точно так же, как и мою мать – Алевтиной Павловной. Она рассказывала, что отец последнее время сильно скучал по сыну, и каким красивым он был даже в гробу. Мы подружились с ее сыном, который был на два года меня старше. Он дал мне прокатиться на своем мопеде, и мы выкурили с ним по сигарете. Он рассказывал мне, что уважал моего отца и не слышал от него ни одного бранного слова. Когда мать устраивала меня на ночлег на кровати, на которой до своей гибели спал отец, из-под подушки выкатилось обручальное кольцо. Мать после некоторого раздумья вернула кольцо супруге отца.

Я вернулся в этот дом сразу после армии, через пятнадцать лет. Я встретил этого мальчика уже возмужавшим, он приехал на лето со своей семьей в отпуск из Якутии, где работал на предприятии по добычи алмазов. Он провел меня на могилу отца, которую без него я едва ли бы нашел – ни таблички с именем, ни фотографии на сваренном из металла, неокрашенном памятнике – ничего. Меня удивило, что вход в ограду был открыт – ветвь березы проросла сквозь решетки так, что закрыть калитку было невозможно. Отец, словно томясь от одиночества, приглашал зайти к себе всякого встречного.