Олег Жилкин – Пехота (страница 6)

Из Иркутска я привез привычку побираться. Однажды меня за этим занятием застал супруг маминой начальницы, и дома меня ждал серьезный разговор. Карьеры попрошайки оборвалась на самом пике. Без регулярных финансовых вливаний коллекция марок переживала застой. На углу проспекта Трубников и улицы Дыбенко, каждый день стояла старуха и продавала семечки. Товар расходился как горячие пирожки. Опции было две: в кулек или в карман. Кулек, как правило делался из газеты «Труд», делать кулек из «Правды» было все еще не безопасно. Как-то сын маминой начальницы Андрей, инспектировавшей детские сады Южнотрубного завода, поведал мне по секрету, что пацаны подсмотрели в окно, как бабка греет свои ноги на горячих семках, и, мол, после этого покупать у нее семечки западло. Не знаю, так ли это было на самом деле, но семена сомнения упали на благодатную почву, отныне мои пять копеек уходили на покупку почтовых марок в киоске, что стоял на том же перекрестке. Денег постоянно не хватало. Поскольку попрошайничать у прохожих мне строго на строго запретили, пришлось повиноваться, а повиновение, как известно, барышей не приносит. Как-то, возвращаясь со школы, нашел 15 копеек возле киоска. Обрадовался, но на марки не хватало, зато ровно столько стоил набор спичечных этикеток. Сто штук в одном наборе – чем ни замена? Страсть слепа и готова к компромиссам. Купил набор, иду по дороге, разглядываю. Старшаки заметили: что там у тебя? Я показываю. Дай поглядеть! Я даю по одной. Они видят, что я не доверяю, начинают дразнить: не отдадим! Уговоры не помогают, попытка вернуть силой провалилась. В бессильной ярости подбрасываю оставшиеся этикетки в воздух – они разлетаются по всему двору. Иду домой со слезами в глазах, встречаю мать: что, почему? Я рассказываю в надежде на скорое возмездие.

– Как пришло, так и ушло! – резюмирует мама.

Внутренне не могу смириться, но мысль застряла как гвоздь. С тех пор только марки.

Меня отдали в школу, где классной руководительницей была пожилая учительница – Екатерина Васильевна – мать маминой коллеги по работе. Я хорошо читал, но совершенно не умел писать, и она приложила максимум усилий для того, чтобы я за полгода догнал своих сверстников, принося первое время из школы одни двойки и единицы. После первого класса меня решили отдать в музыкальную школу. Я мечтал научиться играть на гитаре, но вместо этого меня отдали учится игре на балалайке: какая тебе разница? Классы народных инструментов испытывали нехватку в учениках и стоили значительно дешевле, чем уроки фортепьяно или скрипки. На вступительных экзаменах в музыкальную школу предложили спеть песенку, и я, растерявшись, решил исполнить «В траве сидел кузнечик», не подозревая насколько она окажется трудна в вокальном отношении. Моему пению сочувствовала вся приемная комиссия, а я сгорал от стыда. Я был совершенно немузыкальным мальчиком, игра на инструменте меня не увлекала, уроки сольфеджио и вовсе были китайской грамотой. Чтобы не участвовать в академических концертах, я резал себе пальцы бритвой. Я был едва ли не самым бесперспективным учеником во всей музыкальной школе и единственным учеником игры на балалайке во всем городе. По сути, я переживал первый свой маргинальный опыт. К счастью, был двор, игры с мальчишками в футбол, которые часто заканчивались потасовкой между командами и здесь я был в своей стихии, мало чем отличаясь от других мальчишек. Я был рослым мальчиком и умел за себя постоять. Одним из моих постоянных соперников был сын погибшего летчика, который был на год меня старше. Первая с ним драка произошла в три года, мы тогда только переехали со съемной квартиры в бараки, где я еще никого не знал. Я выехал на трехколесном велосипеде на детскую площадку, и он, науськиваемый старшими ребятами, попытался стащить меня с него. Я упал с велосипеда, а когда поднялся ударил его в нос кулаком. Из носа брызнула кровь, чем все и закончилось. Удивительно, что на протяжении нескольких лет, до самого нашего отъезда повторялся один и тот же сценарий. Мальчик был чрезвычайно задиристым, но у него был слабый нос.

С разводом родителей мое детство закончилось. В дыру, образовавшуюся после развода, хлынули чужие люди и, заняв его место, начали играть в моей жизни все большую роль. Чаще всего это были подруги матери, коллеги по работе, мужчины, с которыми ее связывали отношения. Кто-то делал со мной домашние задания, кто-то помогал по хозяйству или подменял мать во время командировок или поездок летом к морю, кто-то давал полезные советы, как привить мне хорошие манеры. Большим влиянием на мать пользовалась ее начальница по работе с дошкольными учреждениями. Волевая и властная женщина считала, что матери следует планомерно искоренять во мне дурную отцовскую наследственность. Она знала о чем говорила, поскольку первый ее брак с мужем алкоголиком был неудачным. Сын Андрей был на два года меня старше, и я невольно попал под его влияние. Дружба мамы и Валентины Авдеевны продлилась несколько лет до самого нашего отъезда на Сахалин. Все это время они праздновали вместе все праздники, и Андрей был частым гостем в нашем доме, как и я в его. Нас отправляли в одни пионерлагеря, и несмотря на разницу в возрасте мы оказывались в одних отрядах, но я напрасно рассчитывал на поддержку старшего товарища. Он был первым кто высмеивал меня и дело доходило до настоящей травли, которой он умело дирижировал.

Мне запомнился мой восьмой день рождение, на который собрались все мои друзья по баракам, пришел и Андрей с семьей, в хорошем драповом пальто. После сладкого стола и вручения подарков взрослые собрали детвору на каток, а сами продолжили празднование. Каток заливали на стадионе «Металлург», который располагался в получасе ходьбы от нашего дома. Перед тем как зайти на стадион, ребятня завалилась толпой в тир и расстреляла всю мелочь, которая у нее оставалась после покупки билета на каток. Мне не хватило пяти копеек на билет, и я рассчитывал на то, что кто-то мне их займет, но Андрей посоветовал моим друзьям приберечь деньги на мороженое, так что мне пришлось отправиться домой, а ребята пошли кататься. Дорога домой показалась долгой и безрадостной. В город пришла оттепель, снег перемешался с грязью и превратился в кашу, в тулупе и меховой шапке было жарко, пот затекал за шиворот и щипал глаза. Мое столь раннее появление на пороге дома удивило взрослых. Когда я озвучил причину, Валентина Авдеевна сменилась в лице, ей было стыдно за сына, хотя я и не считал его виновником, мне было обидно за соседских мальчишек, с которыми я вместе сидел за праздничным столом еще недавно.

Жизнь в бараках налагала на меня обязательства, которые я должен был исполнить до прихода мамы с работы. Мне полагалось принести воду из колодца, вынести помои, помыть полы и посуду, зимой принести ведро угля и почистить печь. Летом я поливал огород и боролся с сорняками. Мне даже поручалось гладить белье, чего я не любил больше всего, потому что это требовало терпения и аккуратности. Благодаря этому я запомнил, из какой грубой ткани делались женские трусы в то время. По правде сказать, я ненавидел это занятие, и вскоре меня от него отстранили, когда я сжег пару предметов женского гардероба. Если я не хотел чего-то делать, то любой ценой добивался того, чтобы уничтожить доверие взрослых к своим способностям. Вскоре я убедил всех и даже самого себя, что у меня руки растут не из того места. Я ждал прихода матери как сурового инспектора, не всегда успевая сделать все задания, так как часто увлекался игрой или пялился в пустой экран телевизора, ожидая начала вещания.

Хуже всего было ожидать прихода матери, когда она запаздывала с работы. Бывало, что я выл от тоски, вглядываясь в окно, в сгущающиеся сумерки. Это ощущение брошенности оставило во мне глубокий след. Я боялся оставаться один вплоть до одиннадцати лет, пока мы не переехали в пятиэтажку в новом микрорайоне. Напротив нас стояло женское общежитие, я брал в руки оставшийся от отца армейский бинокль с восьмикратным увеличением и изучал соседские окна. Там шла удивительная жизнь, в ярких картинках, которые было лучше всего рассматривать из своей погруженной в темноту норы. Так я мог, оставаясь незамеченным, наблюдать за всем домом. Я чувствовал себя в театре. Я с нетерпением дожидался вечера, когда в окне появлялись молодые женщины, которые словно для меня одного устраивали сцены переодевания, и в эти мгновения я забывал обо всем на свете и больше не чувствовал себя одиноким – страх отступил, из врага темнота превратилась в моего союзника. Отныне я не нуждался в чужом присутствии. Ночь стала временем моей «охоты». Я проводил в засаде часы, забывая о времени. Случалось, что женщины обнаруживали, что за ними подглядывают и подыгрывали мне. По большей части это были недавние выпускницы педагогического училища, которым так же, как и мне нечем было занять себя, и они развлекались тем, что инсценировали сеансы любительского стриптиза специально для меня. Благодаря им я преодолел свои страхи и зависимость от материнской любви. Ее вытеснила гораздо более сильная зависимость от женского тела. Мать несколько раз ходила в общагу ругаться с молодыми девками, угрожала жалобами, но я не заметил, чтобы это оказало на них какое-то влияние.