Олег Жилкин – Пехота (страница 5)

В выходные дни нас отпускали в кино. Билет в кинотеатр стоил от пяти до пятнадцати копеек. Больше всего мы любили фильмы про индейцев, наверное, потому, что наша жизнь мало чем отличалась от жизни в прериях. Однажды в ноябрьские праздники объявили бесплатный показ мультфильмов, с условием, что перед сеансом будет демонстрироваться заседание какого-то очередного съезда партии. Набился полный зал детворы, все терпеливо ждали, когда закончится съезд, но ораторы сменяли друг друга и этому не было конца. Наконец в зале появилась шпана и принялась ходить по рядам, вытрясая мелочь из карманов. Когда шайка приблизилась к моему ряду, я вышел из зала, спустя каких-то пару часов после начала сеанса, несмотря на то что я любил кино едва ли не больше, чем мороженое. Эти два компонента кино плюс мороженое входили в стандарт проведения выходного дня советского ребенка. В семидесятые годы по городам стояли павильоны «Пиво-воды». Летом в жару взрослые и дети здесь охлаждались согласно возрасту и предпочтениям – мужчины пили пиво, дети кушали мороженое, запивая его газировкой. Одним прекрасным воскресным днем папа с мамой привели меня после дневного сеанса в такой павильон. Стандартный набор детских угощений стоял на столе, я едва успел пригубить вкуснейшей в мире советской газировки, когда стены павильона огласил мощный храп – мужик за столиком напротив, уже опорожнивший пару с десятков бутылок Жигулевского пива вырубился, и заснул. Заснул он, сидя в крайне неудобной позе с открытым ртом. Неожиданно от головы мужика что-то отвалилось и со стуком упало на пол, а он продолжил храпеть как ни в чем ни бывало. Из любопытства я наклонился и увидел нечто розовое, напоминающее плоть. Человеческая челюсть! Помню, что меня едва не стошнило. Родителям пришлось меня срочно эвакуировать. Мороженое с газировкой остались на столе нетронутыми. Едва начавшийся воскресный день закончился кошмаром, я так и не притронулся к еде до глубокого вечера и лег спать голодным. Эта челюсть надолго врезалась в мою память и спустя годы воспоминание о посещении павильона «Пиво-воды» отзывалось во мне волнами накатывающейся тошноты.

Летом я рано вставал и выбегал в пустой двор – мне не терпелось жить, но все мои друзья еще спали в эту пору. Лишь шмели с утра пили нектар из цветов, и я развлекал себя тем, что давил их, крепко сжимая их мохнатые тельца пальцами между лепестков, пока однажды один из них не ужалил меня в палец. Боль была нестерпимой, но она научила меня не мешать другим существам, получать удовольствие от жизни.

Как-то к нам в гости из Сибири приехал дядя Боря. Дядя был настоящим балагуром, он знал и мастерски рассказывал тысячу смешных историй и анекдотов, был легок на подъем, подвижен и имел большой интерес к жизни. Поскольку дело было летом, он составлял мне компанию в походах на море – так мы называли Каховское водохранилище, воспетое в местном фольклоре в песне про никопольских малолеток, первые строки которой были чем-то вроде пароля и визитной карточки при общении с пацанами из других городов: "В Никополе на Каховском море, занялась багряная заря…"

Дядя Боря живо реагировал на местных красоток в бикини, которые весьма непосредственно выясняли отношения друг с другом прямо на пляже, что для меня было нормой, а дядя Боря то и дело цокал языком и восхищался:

– Надо же, как она ей сказала: "Падла!" Какой мелодичный язык!

Походы с ним были для меня праздником. Дядя не скупился ни на мороженое, ни на лимонад, а однажды ни с того ни сего взял и купил мне ласты. Ласты стоили что-то около семи рублей и это был самый дорогой подарок, который мне когда-либо делали. Ласты были детскими, как раз на мой возраст, жесткими и короткими, взрослые стоили что-то около одиннадцать карбованцiв, но они мне были ни к чему. Благодаря этим ластам я самостоятельно научился плавать на спине, и это было что-то из области фантастики, поскольку держался я на воде плохо – ноги были слишком тяжелы и тянули на дно.

Дядя Боря уехал, а ласты остались. Осталась и моя привязанность к этому человеку, которого я полюбил за веселый нрав и щедрость. Но, кажется, это не слишком радовало мою прекрасную и замечательную маму, которая не терпела конкуренции. Она то и дело спекулировала тем, что отнимет у меня ласты за дурное поведение или какие-то мелкие огрехи. В какой-то момент я понял, что плотно сижу на крючке, и ласты стали приносить мне больше неприятностей, чем удовольствия. В приступе особой досады я взял их и выбросил в уличную уборную. Момент был коротким, но ярким как вспышка.

Мать сохраняла невозмутимость, в то время как внутри меня все клокотало. Но в этой адской смеси досады и обиды на мать были и нотки прежде незнакомого мне торжества и гордости.

– Что ты теперь напишешь дяде Боре, если он спросит про ласты? – поинтересовалась мать.

– Скажу, что научился плавать без них.

Я и правда научился плавать без них, но дядя Боря так и не спросил.

Когда мне было шесть лет, заболела бабушка. Мама уехала в Сибирь, и застала ее уже умирающей. Эта смерть потрясла ее. В Иркутске оставалась ее младшая сестра Тамара, которой тогда было шестнадцать лет. Сестра училась в техникуме, и перед мамой стоял выбор забрать ее с собой на Украину, или оставить жить в Иркутске с отцом алкоголиком. Тамара осталась в Иркутске. Возможно, сама она не видела в этом особой проблемы. Ей нравилось жить одной, без родительского присмотра, возрастная мать и без того не имела влияния на ее жизнь, а про отца-инвалида нечего было и говорить – он не играл в ее жизни вообще никакой роли.

В семь лет мне пришлось пережить агонию супружеских отношений моих родителей. Насколько мне известно, причиной была все та же легкость, с которой отец вступал в связи на стороне. В конце лета мама ушла от отца в общежитие. Накануне первого сентября отец приехал к ней и уговорил забрать меня на пару дней к себе, с условием, что за день до начала занятий он привезет меня обратно, чтобы успеть собрать меня в первый класс. Вместо этого, отец предложил мне поездку в Иркутск. Он подавал это как самое лучшее приключение, которое может быть. Я пытался возражать, напоминал ему о данном маме обещании, но он только смеялся и говорил, что мама не будет против, он обо всем с ней договорится. Я чувствовал подвох, но что я мог возразить отцу в семь лет? Поездка мало походила на веселое приключение, теплых вещей с собой мы не взяли, в пути отец жестко экономил. Проходящая регулярно мимо нас по вагону продавщица шоколадок его явно раздражала. Наконец, в конце пути он все же купил мне шоколадную медальку, и я повесил ее себе на грудь.

Рано утром мы стояли на пороге квартиры тети Наташи – старшей сестры отца. Наш приезд был для нее полной неожиданностью. Семья тетки проживала в двухкомнатной квартире и состояла из ее мужа – дяди Жени, моего двоюродного брата Вовки и сестры Аллы. Вовка и Алла были на десять лет меня старше, Вовка учился в строительном техникуме, а Алла в медицинском училище. Отец договорился, чтобы меня приняли в школу без документов. Учебников у меня не было, портфеля тоже. У меня даже не было подходящей для Сибири теплой одежды. В школу меня собирали всем кланом: кто-то дал старое пальто, у кого-то нашлись сапоги и портфель. Холодным Сибирским утром я шел в школу и мечтал о том, чтобы на улицах жгли костры.

Тетка любила меня, но, надо сказать, подходы к воспитанию детей в этой семье были самые бесхитростные. Я научился самостоятельно готовить яичницу, и глазунья часто составляла основу моего дневного рациона. Тетка работала заведующей небольшого продуктового магазина, поэтому в моем распоряжении был широкий выбор дефицитных конфет, которыми я щедро одаривал соседских мальчишек. Особой популярностью пользовались конфеты в форме шоколадных бутылочек, наполненные ликером. Мои школьные успехи были более чем скромные. Я едва писал печатными буквами, хотя запоем читал книги. Впрочем, моими школьными успехами никто не интересовался. Тройка считалась «государственной оценкой» и всех удовлетворяла. Зато я научился клянчить у прохожих мелочь и кататься по льду, цепляясь за борта проезжающих автомобилей. Добытые попрошайничеством деньги я тратил на походы в кино. Отец постоянно был чем-то занят, и я пользовался почти безграничной свободой.

В первом классе начал собирать марки – сосед по подъезду подарил альбом, уходя в армию. С тех пор все свободные монеты утекали в киоск Союзпечати. Маме я слал на Украину открытки такого содержания: «Добрый день мамачка я хажу в сорак дивятую школу учительницу завут людмила николаевна до свидания». Одна из таких открыток 1971 года хранится у меня до сих пор. Отец, не дождавшись приезда матери, уехал на Украину, чтобы распродать имущество, оставшееся в доме. Меня он поручил заботе какой-то женщине с ребенком, но даже я видел растерянность в ее взгляде, и вовсе не собирался считать ее своей мамой, как на том настаивал отец. Воспользовавшись моментом, мать приехала в Иркутск и забрала меня у тетки. С собой я увозил две полюбившиеся мне книги весьма потрепанного вида: «Приключения Гулливера» и «Волшебник Изумрудного города». Через несколько дней я был уже в Никополе, а моя мать подала на развод. Какое-то время она еще боялась возвращаться в комнату в бараках, и мы несколько месяцев прожили с ней в женском общежитии. По доносившимся слухам, отец распродал по соседям все сколько-нибудь ценное имущество и уехал в Иркутск. В список проданных вещей попал и мой настольные мини-биллиард, который он мне подарил. Новый год мы встречали уже в своей опустевшей после распродажи квартире. Впервые мама не стала ставить новогоднюю елку. На мои вопросы она отвечала с раздражением, и я чувствовал, что она все еще не простила меня за то, что я согласился уехать с отцом в Иркутск.