Олег Жилкин – Пехота (страница 3)

В бараках сложилась своеобразная община удивительно разнообразных людей. Оценить колорит своего окружения я тогда, в силу своего младенчества, не мог, и многие лица, фигуры и характеры покрыла пелена забвения, но вот бывают мгновения, когда некоторые из них, сами собой "всплывают" на поверхность и напоминают о себе. Однажды бездетная пара в меру пьющих, ничем не примечательных тихих людей среднего возраста, взяла меня с собой в гастролирующий цирк, каждое лето устанавливающий свой шатер на городской площади.

– Капитально! – постоянно твердил дядя Толя, поглощенный представлением, а его супруга согласно улыбалась и кивала головой.

Общество этих людей было для меня чем-то новым, да и словарь, которым они пользовались тоже, но их простодушие и доброта создавали комфортную для наблюдения атмосферу, благодаря которой мое внимание концентрировалось не только на представлении, которого я не запомнил, но и на том, что меня окружало. Так, в памяти застряла совершенно лысая голова впереди сидящего меня мужчины, в которой отражался свет от софитов. Секрет, производимого этой головой эффекта, завораживал и отвлекал мои мысли от того, что происходило на арене.

– Капитально! – не уставал повторять дядя Толя по дороге домой, и я соглашался с ним, но эта идеальная лысина не давала мне покоя.

Я дотерпел до дома и задал свой вопрос родителям. Ответ был на удивление прост, хотя я и не ручаюсь за то, что он был верен – слишком уж абсурдным и обескураживающим он тогда мне показался. Оказывается, некоторые лысые люди специально мазали голову воском и до блеска натирали ее бархоткой. Хотя, чего тогда только не было, и даже металлические зубы, которые меня ужасали.

После того, как маму повысили до инспектора-методиста всех детских садов, находящихся в ведомстве Южно-Трубного завода, меня перевели в другой, куда более гуманный детский сад, находящийся в центре города, но и там были свои теневые стороны, о которых не хочется вспоминать, хотя услужливая память подсовывает именно эти зловещие фрагменты, по которым едва ли можно сложить объективную картину счастливого советского детства. В те славные времена главным страхом ребенка было то, что его выкрадут цыгане. Мы так этого боялись, что временами я невольно задумываюсь, а что стало бы со мной, случись страшное? И зачем кому-то требовалось пугать детей, внушая суеверный ужас в неокрепшие души и без того склонные к буйным фантазиям и страшным сказкам?

В детском саду, куда я ходил до того, как меня выкрали цыгане, был Толик. Толик не просто был в нем, он в нем реально страдал как Христос. Несмотря на то, что он был худым словно узник Бухенвальда, он еще был очень вредным и все воспитательницы его ненавидели. Это не был специальный детский сад СС, в котором воспитывались дети казненных деятелей подполья, но в нем тоже практиковались пытки и унижения. Одной из таких пыток было раздевать непокорных детей донага и оставлять в таком виде на всеобщее обозрение во время мертвого часа. Применялась такая пытка очень редко и крайне избирательно. Толик безучастно воспринимал любые формы издевательств над собой, но не эту. Был Толик некрасив, почти уродлив: маленькое тощее тело и голова старика в шишках. Однажды молодая хорошенькая воспитательница, расписавшись в собственном бессилии, в слезах покинула спальную комнату, и тогда за дело взялись дети. Они набросились на визжащего и извивающегося всем телом Толика и силой стянули с него трусы. Толик кричал от унижения и ужаса так, что закладывало уши, но воспитательница спокойно пила чай в столовой, делая вид, что ничего не слышит. Наконец, до детей дошло, что они делают нечто ужасное, и они вернули Толику трусы, но он еще долго не мог успокоиться, икая от страха, и вздрагивая всем свои тощим некрасивым телом, забившись в угол кровати. Дети думали, что творят правосудие, но на деле удовлетворяли садистические инстинкты, как только получили на это негласную санкцию руководства.

В детском саду была одна воспитательница, к которой я был особенно привязан. Она не была красавицей, сейчас я даже не смогу четко определить, что меня в ней привлекало. Высокая, худощавая блондинка, лет тридцати. Возможно, она меня как-то выделяла, я не знаю. У нее был сын, было ему около года, когда он погиб. Мать на какое-то время оставила его без присмотра, он добрался до склянки с зеленкой и выпил ее. Я был на его похоронах. С каким-то мальчиком мы несли цветы впереди процессии с гробом и разбрасывали их по дороге. Мама рассказывала, что на глазах у меня были слезы, но я этого не помню. Мне было очень жаль мальчика, и воспитательницу тоже было жаль – она осунулась и почернела от горя. Её как тенью накрыла отчужденность, казалось, что она делает свою работу чисто автоматически, я больше не видел её улыбающейся.

Я считал её доброй женщиной, однако был эпизод, который поколебал во мне эту уверенность. Однажды мы лепили снежную бабу на игровой площадке, и вдруг она предложила детям поиграть в снежки. Дети обрадовались, участие взрослой женщины в детской игре их развеселило. Мы бросались снежками, и в запале игры кто-то по неосторожности попал снежком ей в лицо. Женщина расплакалась, дети расстроились, принялись ее утешать, но она решила устроить разборки и найти виновника. Поскольку никто не сознавался, всех повели к директору детского сада, где каждый должен был признать свою вину и раскаяться. Признаком раскаяния считались детские слезы, добиться которых было проще простого, но на ту пору я твердо решил, что больше никогда не буду плакать и держался до последнего. Детей всех увели на обед, и уже укладывали на дневной сон, а я все сидел в кабинете директора, где меня стыдили и призывали к раскаянию, что было конечно же обидно, поскольку я не видел в происшествии никакой своей вины, и чем больше я упрямился, тем сильней на меня давили и таки добились того, что я не смог удержать предательскую слезу, сбежавшую с моих глаз, и меня в ту же минуту отправили в уже опустевшую столовую доедать свой остывший обед.

В подготовительной группе детского сада меня впервые посетило незнакомое мне доселе чувство – я влюбился. Моей избранницей оказалась самая высокая девочка детского сада Оля Тофан. Я писал записки с признанием в любви и забрасывал их на крышу прогулочного павильона во дворе, в надежде, что ветер сметет их оттуда, развернет и бросит к ее ногам, избавив меня от необходимости мучительного признания. Оля тоже была ко мне неравнодушна, но до откровенного разговора по душам так и не дошло. Однажды воспитатели детского сада в сон час обнаружили на Оле комбинацию, и потребовали ее снять. Оля отказалась, тогда ее заставили стоять в спальной комнате, а туда по очереди заводили детей и, указывая на нее пальцами, стыдили. Оля стояла в одной комбинации, у нее на глазах были слезы, но она мужественно держала удар, повторяя вслух фразу, которую едва ли могли ожидать ее мучители из уст семилетней девочки: «Ни ума, ни фантазии!».

Перед самым выпуском нас повели на экскурсию в школу по соседству, и Оля, держа меня за руку, взяла с меня обещание, что я буду ее навещать, но этого так и не случилось. Мы встретились через два года в зимнем лагере, но я постеснялся подойти к ней и заговорить. В том окружении шпаны, в котором я находился тогда, было не принято общаться с девочками.

Будучи уже школьником, я часто проходил мимо своего детского сада, стараясь заглянуть за его ограду, но как бы я ни старался, я ни разу не увидел своей любимой воспитательницы, а даже если бы и увидел, то что бы я мог ей сказать?

Групповое фото перед самым выпуском в канун первого мая 1972 года. Я стою первым, третьим стоит Витя Сова, следом за Витей Светка Молчанова, с которой я за все время не перекинулся ни единым словом, хотя после детского сада мы ходили в одну музыкальную школу. Светка была рыжей и очень застенчивой. Когда она краснела, то казалось, что еще чуть-чуть, и она загорится. За ней Олег Пешко, за ним Тарас – украинец. Его и одевали как украинца, и разговаривал он на украинском. Воспитательница-брюнетка с интересной фамилией Варейвода. Она читала нам "Приключения Буратино" – дети её любили, она быстро пошла на повышение, и позже возглавила управление детскими садами Никопольского южнотрубного завода. Алёнка Жук, наши родители дружили, тоже ходила в музыкалку, мы встречали вместе Новый год, где из закуски был только салат оливье. Родители ушли праздновать, мы пили газировку и закусывали салатом, хлеба почему-то не было, поэтому мы съели целую гору. В конце ряда Галька Моргунова – худющая и невероятно живая девочка, которая умела заводить веко за ресницы – смотрелось жутко. Во втором ряду Маринка – наша красавица, Сергей Бойко, Элка – это личное, Сергей Чепель, Некрасов Олег, Сергей Чаплыгин, Рита, Танька – наши родители дружили, мы у них в ванной мылись, она запиралась ко мне и выуживала то, что ее интересовало. Жила потом с женатым мужиком старше себя в два раза и обижала мать, Игорь Дронов – вместе были в одном отряде в лагере "Коктебель" в Планерском, Лысая (имя не помню, кличку получила после того, как переболела тифом, или чем-то столь же заразным), Понагушин Сергей – самый маленький и самый живой мальчик во всем детском саду – приемный сын директора нашего детского сада. Были у них в гостях, он угощал нас докторской колбасой. Говорят, что гены взяли свое, он рано спился, жив ли еще не знаю, девочка Ноунейм, которую запомнил за то, что у нее на руках пальцы были как у утки с перепонками, Эдик – мальчик с задержкой развития, и завершает ряд мальчик, которого любили все без исключения воспитательницы за его красоту и пригожесть, боюсь даже предположить, что с ним стало,. Вторым в моем ряду стоит Филипп Сигал – мой конкурент. Он и на съемке хотел встать впереди меня, но воспитатели хоть и с трудом, но его укротили. Его отец тренировал детскую баскетбольную команду. Был он развит не по годам, бегло читал, чем однажды произвел фурор в саду, притащив из дома книжку про полярников. На следующий день я тоже принес с собой книжку, но, против ожидания, это оставило воспитательниц равнодушными