Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 93)
— Поганые! — раздался упреждающий крик Хомуни.
Вдали на юге показалось окутанное пылью тёмное, быстро расплывающееся по степи пятно, вот уже видны стали отдельные комонные, раздался протяжный, звенящий в воздухе боевой клич — сурен. Навстречу переяславской дружине мчалась лавина неистовых половецких всадников.
Дальше всё пролетело для Тальца, как одно яркое мгновение, как вспышка, как внезапный пожар.
Они сшиблись, под тучей стрел переяславцы стали отступать, теснимые с обоих крыльев, не было у них сил выдержать яростный натиск лихих степных наездников. Только и мелькали перед глазами Тальца кривые сабли, он отбивался, кого-то свалил с седла, увернулся от аркана, сильно ударившего по плечу; нагнулся, резко дёрнулся вправо и, упреждая повторный бросок смертоносной петли, привстав на стременах, рубанул половца сверху вниз, видя оскаленный в отчаянном крике рот и искажённое злобой скуластое лицо.
Где-то сбоку Талец заметил стяги Олега и его воинов. Сам князь, в дощатой броне и золочёном шишаке, громким голосом отдавал приказания. Тмутараканцы плотными рядами скакали вслед половецкой коннице.
Талец, поворотив коня, направил его прямо на Олега. Но слишком далеко был крамольник, сразу несколько половцев бросилось молодцу наперерез. Он рубился, бесстрашно, яро, одного ещё успел уложить добрым ударом по голове. Баранья шапка степняка скатилась под копыта, он с воплем взмахнул руками и полетел следом за ней, в жуткое месиво, сминая и обагряя кровью сухую летнюю траву.
— Поберегись, Талец! — Друг и побратим Хомуня срубил голову другому половцу, лезшему справа.
И в тот же миг вдруг чёрным коршуном налетел на Хомуню, вырвался из гущи сражения на караковом арабском жеребце злобный солтан Арсланапа.
— Урус! Урус! Отца убил! Помнишь?! На Снови! Ты — кровник мой! Получи! — вопил половец по-русски.
Извернувшись серебристой змеёй, просвистела над Хомуней с коротким росчерком кривая сабля.
Выпустив из руки поводья, Хомуня упал с седла.
С криком отчаяния метнулся Талец к Арсланапе, но тяжёлый страшной силы удар сзади обрушился ему на голову. Совсем близко перед глазами промелькнула жёлтая степная трава, и больше он уже ничего не видел и не помнил — одна чёрная ночь окутала его непроницаемой мглой.
...Всеволод быстро понял: им не удержаться, не превозмочь дикий порыв яростной половецкой лавины. Срывая голос, он приказал отходить и галопом помчался прочь с поля сражения.
Опять, как десять лет назад на Альте, овладели им горечь и стыд, страх и тупая безнадёжность. Подумалось: может, лучше было бы сложить голову в жарком бою?! Или то Божья кара ему за грехи?! Вон сколько нагрешил! Где-то глубоко внутри сидела мысль: «Нельзя худым способом творить добрые дела!»
Но возражал, отгонял её всё тот же хорошо знакомый давешний внутренний голос: «Ничего, княже! Ошибки случаются у всякого. Да, ошибся ты, призвав половцев на Всеслава. Да, предали тебя Осулук и Арсланапа; да, пошли они за Олегом. Ну так и что? Учтёшь на будущее — с погаными нужна осторожность. А за нынешний позор сумей отплатить Олегу. Подумай спокойно, и найди, как».
— Скачем в Киев, к Изяславу! — коротко бросил Всеволод мрачно кусающему усы и держащемуся за раненую руку Ратибору.
Они пересели на поводных коней и, жалкие и несчастные, уходили на север по степному шляху к близкому уже сосняку.
Половцы, бросившиеся было в погоню, придержали коней. Всеволод был им не нужен, они предпочли скачке за ускользающим врагом грабёж близлежащих сёл, в которых можно было легко обрести богатую добычу и пленников.
...Талец очнулся ночью, при свете костра. Сильно болела голова, руки и ноги были крепко стиснуты волосяными верёвками. Вокруг сновали низкорослые кривоногие кочевники, кисло пахло навозом.
Появился из темноты злобный Арсланапа.
— Перевяжите ему голову! — велел он своим людям. — Завтра погоним полон. В Кырым, в рабы! Этот урус — добрый воин, хороший воин! За него много дадут!
Так начиналось для Тальца тяжёлое время полона. Сейчас, сидя у кизячного костра и в отчаянии кусая до крови губы, он не знал, не ведал, каким долгим и трудным окажется его путь на родину. Но о Тальце, о его мытарствах и удачах мы поговорим позже, ибо иная жизнь ждала его в чужих краях, в далёких от Руси землях.
Поэтому оставим пока его, несчастного полоняника, горевать в ночной холодной степи — перенесёмся теперь в другие места и обратимся к другим героям нашего повествования.
Глава 106
«СЧАСТЛИВЫЙ НЕ РАЗУМЕЕТ НЕСЧАСТНОГО»
От криков и шума звенело в ушах. Князья Олег и Борис въезжали в распахнутые ворота Чернигова. Здесь всё было для Олега своим, родным, привычным, он радовался, отвечал на приветствия, широко улыбался, махал горожанам рукой.
Не снимая доспехов, он прошёл в усыпальницу собора Спаса, к гробам отца и брата, тяжело рухнул на колени и долго в молчании и тишине молился.
После, сидя на княжеском стольце в горнице, он слушал льстивые речи черниговских бояр, разряжённых в алые, голубые, зелёные праздничные кафтаны, зипуны, ферязи, в высоких горлатных шапках, с золотыми гривнами на шеях. Мирон, Славомир, Воеслав, многие другие хвалили его за доблесть, за то, что не оставил их в тяжкий час, пришёл на выручку.
— О, пресветлый княже! — восклицал в умилении довольный Воеслав. — Оборонил ты нас, защитил! Топерича по гроб жизни слуги мы твои верные! Ведаем: ты, яко и батюшка твой покойный, Чернигов в обиду не дашь! Разбит и изгнан ныне волк сей алчный, стрый твой Всеволод! Натерпелись мы от него, настрадались. Лишал бояр черниговских мест, чинов, своих воевод и волостелей над нами ставил, своих соглядатаев едва не на каждом дворе держал! Но отныне есть у нас защита! Яко солнце на небеси ты, княже пресветлый!
— Слава князю Олегу, соколу нашему ясному! — возгласил боярин Мирон.
— Слава! — дружно загремели черниговские были.
Рядом с Олегом на лавке в горнице сидела Роксана. Бледная, мучающаяся в сомнениях, смотрела она на улыбки бояр, на радость в их глазах, на отца своего, рассыпающегося в славословии и... не понимала всего этого. Перед мысленным её взором возникали злобные степняки, равнодушные и к её горю, и ко всей Русской земле, она, как наяву, видела запавшие в память спалённые жилища смердов, горящие церкви, толпы полоняников, повязанных в длинные цепи верёвками и арканами. И средь них — жёнки, дети малые, старики!
Олег и Борис говорили ей: «Тако нать. Война. Поганые за добычей и идут. А без них не сладить со Всеволодом».
Наверное, они правы. Они смотрят на этот поход как на способ получить столы, волости, обрести новых добрых ратников. Но ей-то, Роксане, что делать среди степняков, среди воинов?! Да, у половцев и женщины ходят на рать, знатные половчанки щеголяют в наборных коярах и ярыках[310], но ведь она — русская княгиня. Да, Глеб погиб, его подло умертвили предатели, но почему страдают эти людины, купцы, ремественники, оборванные, нищие, босые?! Теперь она понимала: ни Олег, ни Борис, ни тем паче Арсланапа или Осулук не хотят отыскивать виновных и мстить за смерть Глеба, их цели совсем, совсем иные. И отец! Какой чужой, далёкий от неё стал человек! Вот получил назад отобранный у него Всеволодом чин тысяцкого, теперь радуется, потирает от удовольствия руки. Что ж, не ей, Роксане, его судить. Он не хочет упустить предоставившиеся судьбой возможности, и по-своему он прав. Как правы и многие другие. Но ей, увы, не место среди них. Как же ей быть? Что делать? В поисках выхода Роксана пошла к давней подруге Милане. Может, хоть она что-нибудь подскажет.
Но едва переступила молодая вдова порог терема Ратши, как поняла, что явилась сюда зря: Милана выбежала ей навстречу вся сияющая от счастья.
— Ой, Роксанушка, милая, радость-то какая! Ратша, Ратша мой воротился! Господи, вот счастье-то! И ты жива-здорова! Ну, топерича, верно, всё лепо у нас будет, всё на лад пойдёт!
Она показывала Роксане своих мальчиков-близнят. Улыбка не сходила с уст Миланы, она говорила с подругой, но будто и не замечала её угрюмости, её переживаний, не помнила о её горе.
Роксана быстро распрощалась с Миланой и ушла.
«Счастливый не уразумеет несчастного!» — думала она с горькой усмешкой. Вот и Милана теперь для неё — чужая, далёкая женщина. До чего же она, Роксана, была глупа, когда носилась по степям, когда ждала помощи и сострадания в своём горе! Только новыми бедами, грехами на душе и унылым одиночеством обернулась её нелепая жажда мщения. Что ж, теперь у ней остаётся только один путь — в монастырь.
Она велела запрягать возок и ехать в Киев. Там, в стольном, у ней есть свой дом, каменный, с чугунной оградой, подаренный ещё покойным князем Святославом. В этом доме, вдали от ратей и страстей, она обретёт покой, придёт в себя и подумает, ещё и ещё раз, как ей отныне быть и что делать.
...А за двести вёрст от Чернигова, в сторожевой каменной башне Тмутаракани в этот час тосковал молодой гречин Авраамка. Князь Роман взял его на службу, он бегал по базарам и всё расспрашивал о Роксане и её делах. Гречин не знал, как и все обычные люди, своей судьбы. Об одном думал он, об одном мечтал — увидеть её, ту одну-единственную, ради которой совершал он безумства и за которую готов был лезть хоть в огонь.