Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 92)

Роксана отбросила прочь мысли об этом «дальше» — не время было раздумывать. Путь её лежит через половецкие поля в Тмутаракань — там Олег, Роман, сын покойного Вячеслава Ярославича, Борис. Они помогут, должны помочь. Ведь Глеб — их брат, их друг! Они не простят Всеволоду и боярам злодейства!

...Авраамка догнал Роксану и сопровождающих её гридней уже в степи, на берегу Днепра. Подъехал откуда-то со стороны, весь белый от пыли, верхом на запаленном, хрипло дышащем коне. Срывающимся голосом выпалил:

— Княгиня! Дозволь!.. С вами поеду!.. Нет для меня... иного!

— И чего увязался?! — Насмешливая улыбка слегка тронула уста Роксаны. — Что ж, езжай! Эй, гридни! Следите за ним! Никуда не отпускайте! — приказала она. — Тако вот, гречин! Еже ты подосланный, переветник какой, дак не дам я те уйти! Сторожить буду!

— Сладка для меня твоя сторожа, — улыбнулся теперь уже Авраамка, довольный тем, что Роксана не велела гнать его прочь.

Он любил — страстно, нежно, хотя и понимал безответность своего чувства. Но он надеялся на одно — на время, которое залечивает раны, стирает острые углы и краски былых обид. И ещё он знал — в мире нет, не было и не будет никогда другой такой женщины, как Роксана.

...Ночью, когда путники разбили лагерь на низком берегу реки, он долго лежал у костра и смотрел ввысь, на звёзды. Стараясь различить созвездия, тихо шептал названия.

Гридень с длинным копьём скучным сонным голосом тянул какую-то лихую песнь. Роксана, в лёгкой кольчуге с короткими рукавами, простоволосая, села рядом. Она раздумчиво слушала бормотание гридня, потом решительно приказала ему:

— Гляжу, притомился ты. Ступал бы спать. Сама я его посторожу.

Гридень отошёл. Роксана взяла у него копьё и приблизилась к Авраамке.

— Княгиня, ты на небо посмотри. Красота какая! — восторженно воскликнул гречин. — И простор вокруг. Степь — она, как море. Бесконечна, уходит за окоём. И холмы, как волны.

Они помолчали, любуясь прелестью степной ночи.

— Роксана, скажи, зачем едешь ты в Тмутаракань? — спросил вдруг Авраамка. — Ты хочешь отомстить? Да, я знаю, я понял. Но это пустое дело. Князь Олег — он только половцев на Русь наведёт. Он такой. Может, нам вернуться? Пока не поздно.

— Что ты мелешь?! Ах ты, червь книжный! — вспыхнула Роксана.

Она кольнула Авраамку в грудь наконечником копья.

Экие речи тут завёл. Вот заколю тя! Думать, силы не хватит? Да я тя насквозь!

— Подожди, подожди, княгиня, не торопись. Я ведь... Я не корысти ради. Добра я тебе хочу. Люба ты мне.

Гречин опасливо отстранил от себя направленное ему в грудь копьё.

Не верую те. Подозрителен ты, Авраамка, — хмурилась, пожимая плечами, Роксана. — Откуда сведал, что в Тмутаракань я еду?

А куда ещё? Не в Шарукань же. Да ладно. Пустой, верно, разговор наш. Не внемлешь словам моим... После поймёшь...

— Что пойму? Ну-ка, договаривай! — Перед глазами Авраамки снова сверкнуло в свете костра копьё. — Ну, молви.

Что не годится так, поганых наводить. Что впустую ты силы тратишь. Смириться надо с тем, что есть! И потом: ну, отомстишь ты, а дальше, дальше как? В монахини, что ли, идти, грехи замаливать?! Ведь ты красива, ты умна, ты молода! Ты же свою душу губишь, неразумная!

Такая страсть прозвучала в словах Авраамки, что Роксана невольно вздрогнула.

Она отложила копьё, подошла к нему вплотную, всмотрелась в чёрные, горящие болью и нежностью глаза, сказала, положив руку ему на плечо:

— По-иному не могу я. Еже друг ты мне, уразумеешь. Еже ворог, тож ведать должон. Не могу. Крест свой в том вижу!

...В жаркой летней Тмутаракани встретил вдову брата мрачный Олег. Он уже знал о гибели Глеба от купцов, привезших на базар шкуры пушного зверя и воск.

Сидя на гульбище, над высоким берегом моря, он задумчиво взирал в синюю даль.

Роксана сидела напротив, рассказывала, что и как, упомянула Авраамку. .

— Ясно дело, подосланный твой гречин! — рявкнул Олег, багровея от гнева. — Где он?! Нынче же в поруб брошу!

— Не надоть, брат! Кто он таков, покуда не ведаю. А не разобравши, лихо творить не хощу, — решительно возразила ему Роксана.

В чёрном платье, в повое на голове, она походила на монахиню, и взгляд был сейчас скорбный, спокойный. Чувствовала вдовая княгиня: в чём-то прав Авраамка, что-то не так она делает.

— Мы со братьями тако промыслили, — разглаживая широкие усы, сказал Олег. — Нынче едем с Борисом на Дон, в станы половецкие. Испросим подмоги у поганых. Уж они, думаю, не откажут. Пограбить-то кажному охота. Сёла испустошат, людишек Всеволодовых в полон угонят. Ну и пущай! Нам то и нать. Пущай богатеют, не за наш же счёт. Полон грекам да иудеям продадут, ткани разноличные, злато собе возьмут, скотину уведут — то их заботы. Нам же главное — Чернигов у стрыя отобрать. Тако мыслим. А гречина твово — за им Роман приглядит, его из Тмутаракани не след покуда выпускать. Но еже ничё худого за им не приметим, возьмёт его Роман на службу к себе. Чай, грамотный люд завсегда надобен. Вот на том и порешим.

Роксана задумчиво кивала. Она глянула в лазурную даль, туда, где проступал в дымке крымский берег, и вдруг заплакала, вспомнив Глеба. Тут он сидел когда-то, на этом гульбище, её любый, милый, единственный! Он строил планы, мечтал, надеялся — и вот, ничего нет, всё рухнуло, пошло прахом! О. Боже, как же безжалостен созданный тобой грешный земной мир!

Глава 105

ЧЁРНАЯ БЕДА

Беда пришла внезапно, прилетела на чёрных крыльях, как злобно каркающий в предвкушении кровавой добычи ворон-вещун. Кончалось лето, на полях полным ходом шла работа, княжеские и боярские одрины полнились зерном, жара стояла дикая, немилосердный языческий Хорс[309] гневался, испуская на землю свои обжигающие копья-лучи. И тут, словно молния среди ясного неба, ударило.

Талец, на хрипящем запаленном коне, весь исхлёстанный раскалённым степным ветром, хрустя песком на зубах, как мукой осыпанный серой пылью, влетел на княж двор. Он с трудом, медленно сполз с седла. Шатаясь из стороны в сторону, тяжело, с надрывом дыша, повелел обступившим его гридням:

— Ко князю Всеволоду ведите! Из Переяславля вести!

Всеволод, слушая рассказ молодца, бледнел лицом.

— Беда, княже! Поганые идут! Ханы Осулук, Гиргень, бек Сакзя! Идут степью! А с ими князь Ольг, переветник! И Борис Вячеславич дружину тмутараканскую ведёт! Сакмагоны передали, за Хоролом половчины!

Талец выпалил всё единым духом и теперь стоял, молча смотря на князя. Он ждал распоряжений. На мгновение в глазах Всеволода полыхнул испуг, страх, но он с усилием справился с собой и спокойно приказал:

— Ступай, отроче. Буду старших собирать.

Он отпустил Тальца, а после дал волю нахлынувшему в душу отчаянию. Он вдруг понял: некого бросить ему навстречу половецким ордам! Былые Святославовы ратники-удальцы разбежались, разошлись кто куда, Владимир со смолянами и ростовцами — далеко, с Изяславом и киянами долго придётся разговаривать, убеждать, а времени у него нет. Под рукой только слабая переяславская дружина, потрёпанная в боях в Чехии и под Полоцком. Она малочисленна, хотя и крепка, и верна ему. И он должен, обязан бросить своих вернейших надёжнейших людей, своих лучших помощников наперерез Осулуку с Олегом. А надеяться ему осталось теперь лишь на сумасшедшую удачу. Иного нет. Даже полк из пешцев — смердов, купцов и ремественников — собрать уже некогда.

Всеволод вызвал Хомуню и Ратибора. Оба советовали одно: идти на поганых как можно быстрее, перенять их за Сулой, не подпустить к Переяславлю и Чернигову.

Ближе к вечеру комонная Всеволодова дружина выступила в поход. Мчались по степи с какой-то бесшабашной решимостью, сжимая десницами мечи, сабли, копья, всматривались вдаль, в тёмные курганы, в чужую, злобно свистящую, обжигающую жарким дыханием безмолвную степь.

Летел со всеми вместе и Талец. Превозмогая усталость и боль в спине, он стискивал зубы и пригибался к шее свежего вороного иноходца; перед глазами его маячил золотящийся в вечернем свете шелом на голове князя, он старался не упускать его из виду и всё торопил и торопил боднями скакуна.

Утром они достигли речки Оржицы — правого притока Сулы. Берега реки были ровные, пологие, ни холмика, ни овражка какого вокруг, — куда ни бросали они взоры, плоская, как тарелка, равнина простиралась вокруг, только ниже по течению проглядывало густо поросшее камышом маленькое болотце да далеко на севере, у окоёма синел сосновый бор, какие часто перемежаются в этих местах со степью. Ветер не утихал, гнул стебли высохшей, жухлой травы, отрывисто свистел, и становилось отчего-то тревожно, страшно даже, тяготили сердце Тальца неприятные предчувствия. Вот сейчас что-то должно произойти — недоброе, злое; горькая беда нагрянет, пронесётся вихрем. Видно, чуяли это и другие ратники. Вот и Хомуня, супясь, молчал, и князь Всеволод, напряжённо всматриваясь вдаль, судорожно стискивал в руке эфес харалужной сабли. И река Оржица казалась какой-то тёмной, чёрной даже, будто и не река это вовсе, а топкое болото. Такие встречаются в дремучих Брынских языческих пущах — не видно ни дна, ни течения никакого нет, только пузыри порой пройдут по мутной глади да филин-пугач ухнет в ветвях соседних вековых елей.

Но тут было иное: будто сама смерть смотрела на Тальца из речной глубины, холодила его своим прерывистым дыханием; молодцу стало жутко, он передёрнул плечами и заставил себя не смотреть больше в сторону реки.