Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 94)
Но к Авраамке, как и к Тальцу, мы вернёмся позже.
Глава 107
УНИЖЕНИЕ ВСЕВОЛОДА
Изяслава со всем его двором Всеволод застал в селе Берестово, на крутом правом берегу Днепра. Здесь текла мирная неспешная жизнь, не нарушаемый ничем покой царил за высоким частоколом, посреди зелёного тенистого сада и на дощатых лестницах, террасами подымающихся к изузоренному замысловатой резьбой красивому дворцу с округлыми башенками и подведёнными киноварью кровлями.
Даже не верилось Всеволоду, что вот только сейчас бежал он от половецких орд, потеряв многих былых соратников и сподвижников, и совсем недавно вослед ему свистели стрелы. Будто в другую страну, в другую эпоху попал он и удивлённо озирался по сторонам, всё ещё не веря этому покою, этому медленному течению жизни.
На князя и его людей с изумлением и непониманием смотрели сытые, обленившиеся стражи, почти сплошь немцы и поляки, первые с гладко выбритыми подбородками, вторые — с длинными вислыми усами.
Изяслав принял брата тотчас, не мешкая. Сидя в высоком кресле у настежь распахнутого окна, он слушал долгое повествование взволнованного Всеволода с тупым, ленивым равнодушием. Что ему там до Чернигова, до Переяславля, до непослушных племянников? Он смотрел за окно в сад, взглядывал ввысь, на голубятню, где шумно ворковали птицы. Со времени возвращения своего на киевский стол разводить голубей стало любимым его занятием, он с упоением увлёкся этой спокойной, мирной работой, да ещё привечал монахов, попов, слушал их речи о тщете земного, о бренности бытия, о вечной жизни в раю. Бремя власти, княжеские заботы, к которым никогда не лежала душа, тяготили стареющего пятидесятичетырёхлетнего князя, наложницы наскучили, жена надоела, он выслушивал её и бояр советы и ни в чём им не перечил. Казалось, кончались данные ему Богом силы; его энергия, подорванная годами изгнания и унижений, истаивала, тихо дремля в ещё пока могучем, но дряхлеющем в бездействии теле.
Нежданный приезд брата отвлёк Изяслава от привычных дел и заставил его, в который уже раз, вспомнить, что он князь. Вид несчастного, разбитого Всеволода вызывал в душе у Изяслава не сострадание, но глубокое глухое раздражение, и он с неохотой, время от времени лениво зевая, слушал полный горечи его рассказ.
— Ольг и Борис навели поганых. Налетели на Оржице, малую дружину мою смяли. Едва живой, бежал к тебе. Помоги, защити, брат, княже великий! — хрипло говорил Всеволод, с негодованием чувствуя, что слова его не находят должного отклика, что словно со стеной он разговаривает, а не с братом.
Он с трудом сдерживал гнев.
«Экая скотина! Не ему ли по доброй воле уступил я отцов стол?! Вот какова его плата за оказанную услугу! Нечего сказать, хорош братец!» — со злостью думал князь Хольти.
— Брате, я помыслю, чем помочь твоему несчастью, — сказал Изяслав, едва дождавшись, когда Всеволод замолчит. — Мы все вместях... Помыслим. Вот бояр созовём, дружину старшую. Ты покуда отдохни с дороги. Чай, устал, скакать без передыху. Ведай: я тя в обиду не дам.
«Всё слова, слова пустые!» — Всеволод скрипел зубами и сжимал десницу в кулак. От ярости лицо его потемнело, желваки заходили по скулам. Но он сдержался, молча поклонился великому князю, вышел. Душу грызла боль, обида, злость. Ноги словно сами собой понесли его в верхнее жило, в бабинец. Гертруда — она одна могла ему помочь, могла успокоить, могла убедить Изяслава.
...Постарела, подурнела былая красавица-княгиня. Седина пробивалась в волосах, тени лежали под глазами, морщинки ползли по всё ещё миловидному, тщательно набеленному и нарумяненному лицу, острый нос потолстел, стал мясистым, набрякшим и гораздо сильней, чем в молодости, портил её внешность.
Всеволод удивился сам себе: неужели же он когда-то был влюблён в эту рано состарившуюся седатую женщину с грубым голосом и красными воспалёнными глазами?!
Он говорил, мягко, сдерживая себя, стараясь быть убедительным и точным:
— Большая беда случилась, княгиня. Жаль, мой брат Изяслав не понимает этого. Олег и Борис взяли Чернигов, половцы грабят Левобережье Днепра, жгут сёла, деревни. Если сейчас не поторопиться, может быть ещё хуже. Мало покажется этим злодеям Чернигова — и в Вышгород, и на Волынь они нагрянут.
— Ах, Всеволод! — Тонкие, ярко накрашенные губы Гертруды скривились в пренебрежительной усмешке. — Вот когда ты вспомнил обо мне, князь Хольти! Когда бежал с бранного поля! Посмотри на себя. Ты жалок! Твоя одежда пропахла потом! Кафтан твой изорван. Волосы всклокочены. Ты знаешь, я мечтала, мечтала увидеть тебя в ничтожестве!.. И вот ты здесь! Ты почти что на коленях! — Она засмеялась. — Ты молишь о помощи! Почему же ты не думал обо мне, о моей любви, когда вы со Святославом выгнали меня из Киева?! Почему не заступился, не помог?! Не Изяславу — мне ты должен был помочь!
— Я и так помог тебе, княгиня. Помнишь лекаря Якоба? Я мог бы приказать его убить. Или выдал бы Святославу. Но я этого не сделал.
— Потому что сам хотел воссесть на киевский стол. Я тебя знаю. — Она снова рассмеялась, и смех её был злой, противный, как воронье карканье.
Всеволод вздрогнул и отшатнулся.
— Послушай, княгиня! Да, я виноват! Я каюсь, я готов встать перед тобой на колени! Хочешь, я расцелую тебе стопы? Но дело не во мне! Русь гибнет под пятою злодеев! Подумай: у тебя сын в Вышгороде, невестка, внучата! Давай же ради них и ради своих подданных, ради бояр, дружинников, смердов — давай объединимся! Вместе мы справимся с крамольниками! Киевская дружина, ещё вышгородцы, волыняне, мой сын Владимир со смолянами и ростовцами — Олегу не удержать Чернигова! Я прошу, я умоляю: поговори с Изяславом, упроси его вступиться за меня! Ты одна можешь спасти нас всех!
Вот как! — Гертруда упивалась своим превосходством, своей властью над этим гордецом, когда-то отвергнувшим чары её любви, её забавляло его унижение, покорность, его страстная мольба, она щурила серые лукавые глаза, теребила большим пальцем нос, говорила, вся светясь улыбкой торжества: — Хорошо, я попробую. Но запомни: я потребую плату за свою услугу. Какую? Поговорим о том позже.
Низко кланяясь и пятясь, скрипя зубами в бессильной злобе, бледный от ярости, Всеволод выскочил за дверь княгининого покоя.
«Ну, ведьма, ты мне ответишь!» — Он стиснул в деснице рукоятку сабли.
Остоялся в сенях, отошёл немного, успокоился.
«Чёрт с ней! Убедила бы Изяслава, дальше будет видно», — подумал он и уже более твёрдым шагом сошёл с крутых ступеней узкой винтовой лестницы.
...На следующий день он опять стоял перед Изяславом в той же горнице.
Великий князь, облачённый в лёгкое алого цвета шёлковое платно, разводя руками, хмуро вопрошал:
— С чего ж взял ты, Всеволод, будто Ольг со Борисом на Киев, на Волынь метят?
— Слишком далеко зашла наша с ними вражда, княже великий. Вспомни, ведь это ты вывел Олега из Владимира-на-Волыни. Вот он и злобится на тебя. А Борис — князь-изгой, он зол на всех и вся. По законам нашим исключён он из лествицы родовой и должен ждать от тебя милостей. Но кто виноват, что его отец, наш брат Вячеслав, умер молодым? Сидел бы мирно, получил какой-никакой мелкий городишко, так нет — захотелось большего. Вороги они, брат, и вороги лютые! Ни чести, ни совести у них нету! Бога забыли. Поганых половцев на Русь наводят, а от них одни разорения, одна погибель!
В палате загудели бояре и старшие дружинники. Многим были близки и понятны Всеволодовы беды, многие страдали от княжеских крамол и половецких набегов.
Сидевшая в сторонке Гертруда не сводила со Всеволода лукавых глаз. Усеянная смарагдами и ладами парчовая шапка красовалась на её голове, а в ушах переливались кроваво-алым цветом...
Всеволод невольно затаил дыхание. Неужели те самые серьги, и она хранила их, хранила в изгнании, берегла как дорогую память об их любви?
Всеволод вдруг почувствовал, как схлынула, ушла, провалилась куда-то давешняя его обида за своё унижение, он смотрел и не видел ни морщин на лице у Гертруды, ни её старческих, испещрённых прожилками вен рук, и даже мясистый большой нос её перестал казаться таким отвратительным. Неужели возвращается былое?!
Изяслав тем временем продолжал сомневаться.
— Но, может, послать им грамоту, уговорить? Может, одумаются?
— Нет, брат, нет, княже великий! — твёрдо ответил ему Всеволод. — Как к охотникам приходит во время ловов азарт, так и они не остановятся и не отступят! Смотри же, как бы нам волками затравленными на этой охоте не стать! И потом, о чём же нам с ними говорить? Разве не ты отдал мне Чернигов, и не против твоей воли они пошли?! Разбойничьим своим набегом тебя они как старшего унизили, оскорбили, выказали пренебрежение к твоей воле, попрали твои права! Как же можешь ты теперь искать с ними мира?!
Удар Всеволода пришёлся в точку. Изяслав, к его тайному удовлетворению, побагровел от гнева. Стукнув кулаком по подлокотнику стольца, он визгливо прокричал:
— Ну и лиходеи ж! Что ж, брат, мечом мы их проучим! Вместях! Эй, воевода Чудин! Дружины готовь вборзе! Тысяцкий Ян Вышатич! Полк киевский собирай из людей подольских! Посылай гонцов в Вышгород, к сыну моему Ярополку! Пущай к Киеву ступает, со дружиною и полком! Путята! Шли ко Святополку, в Новый Город! Пущай такожде людей ведёт! Хватит! Наказуем нечестивых сих псов!