Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 75)
Чадили смоляные факелы. На ветру трепетали языки пламени. Работая кирками и лопатами, челядинцы с трудом отрыли огромную глубокую яму. Тяжёлые лари, сундуки с золотом, серебром, драгоценностями один за другим исчезали в её чёрной пасти. Ода, сжимая в деснице факел, следила за каждым движением холопов — не прихватили бы чего ненароком.
Но вот всё было кончено. Яму засыпали землёй, надёжно похоронив под ней княжеские сокровища.
«Теперь не доберутся, не сыщут», — с хищным удовлетворением думала Ода.
Это был жест отчаяния, ибо она сознавала: вряд ли когда удастся ей возвратиться на это место и взять принадлежащее по праву добро. Если только сын её вернётся на Русь, когда вырастет, получит стол, тогда...
Впрочем, что было об этом сейчас думать. Неисповедимы пути Господни.
Всё-таки Ода была довольна. Пусть лучше ценности Святославовой казны лежат в земле, чем станут добычей Изяслава, Гертруды или Всеволода.
«Вот челядинцы только, они-то ведь знают, смогут найти, отрыть!» — вдруг пронзила всё существо княгини заставившая её похолодеть мысль.
Челядинцев было двунадесять человек. Что ж, ей надо быть твёрдой, решительной и не отступать ни перед чем.
Вернувшись в город, она тотчас вызвала начальника своей охраны — невозмутимого, хладнокровного немца.
— Утром, когда поедем, этих... которые со мной за город ездили, всех мечами изрубить. Ни один чтоб в живых не остался! — приказала она жёстким повелительным голосом.
— Всё сделаем. — Немец равнодушно поклонился.
Старый служака не привык рассуждать, он просто хорошо делал свою работу.
...С рассветом поезд Оды тронулся в дальнейший путь. Сзади, за спиной княгини раздался шум, скрежет мечей, послышались отчаянные, дикие вопли умирающих.
Оде стало страшно, она сидела, не шелохнувшись, затаив дыхание, и с ужасом взирала на спящего укрытого одеялом трёхлетнего сына.
Вдруг Ярослав проснулся, разбуженный шумом, вопросительно уставился на неё, и тогда Ода не выдержала.
Разрыдавшись, она прижала ребёнка к груди и всё смотрела с вымученной улыбкой на его маленькое детское личико с полными удивления широко раскрытыми глазками.
«Какая же судьба постигнет тебя, сынок?» — думала она, тяжело вздыхая.
Навстречу им скакал польский сторожевой отряд.
Ода вытерла платком слёзы и впервые за много дней почувствовала себя спокойной.
Глава 83
КОНЕЦ СВЯТОСЛАВА
Князь Святослав задыхался. Жгучая жалящая боль в шее не давала ему успокоиться ни на миг. То теряя сознание, то приходя в себя, он ждал неминуемой скорой смерти. Перед глазами его плыли какие-то видения: то непонятные, размытые серые фигуры двигались возле его ложа, и слышал умирающий тихий шёпот рядом с собой, то вдруг ясно проступало перед ним строгое лицо игумена Никона с немым укором во взгляде, то вставали у ложа в ряд все пятеро сыновей. Святослав силился приподняться; с надрывом закричав, стал звать Олега, но вместо него явился внезапно Всеволод, не теперешний, с сединой в волосах, а молодой, с хитроватой улыбкой и соломинкой во рту.
Святослав обратил внимание на его глаза — хищные, исполненные злорадства.
«Брат, брат, чего ты? — вопросил Святослав. — Почто глядишь тако?!»
«Эх, Святославе! — будто откуда-то из небытия, раздался голос, но не Всеволодов, а отцов. — Почто ряд порушил, лиходей?! От тебя, недостойного, великая крамола на Руси грядёт!»
«Нет, нет, отче! Прости!» — хотел крикнуть Святослав, но боль в шее лишила его возможности говорить, он только промычал нечто невнятное, и тогда послышался рядом с его ложем смех — каркающий, вороний. Это смеялась Гертруда, невесть откуда взявшаяся. Она сбросила с головы чёрный куколь и, подталкивая Всеволода, который всё так же взирал на Святослава, с хохотом говорила: «Ну, иди, иди к нему, князюшко! Пора твоя приспела. Смертный час злодею пришёл!»
А Всеволод всё не решался, всё смотрел на него, словно чего-то опасался, и Святославу захотелось сказать: «Да ладно, брат, чего уж там. Садись на стол. И не бойся: ведаю, что промеж тобою и княгиней Гертрудой было», — но и того сказать не смог — вдруг исчезли и Всеволод, и Гертруда, а увидел он пред собой сына Олега, простодушное, доверчивое его лицо.
«Эх, отче! Почто ж ворогу нашему Чернигов ты отдал?!» — с упрёком промолвил Олег.
— Сыне, сыне! — шептал в бреду Святослав.
Охватил его внезапно страх за сыновей. Чему-то, казалось, недоучил он их, недосказал им что-то важное, необходимое, без чего придётся им хлебнуть лиха. О, Господи! Зачем, зачем он, как сел в Киеве, столь легкомысленно предавался пирам, веселью, утехам любви, столь шумно праздновал свою удачу?! Только теперь, при смерти, открылось — упал он в глазах людей за те три года, что сидел в Киеве. К чему было это бесконечное веселье? К чему ненужные походы? Как жаль, что не успел он ничего, всё полагался на будущее, а будущего теперь у него уже нет. Глупо, сколь глупо прожита жизнь!
На рассвете 27 декабря, когда над Киевом взошла заря и первый солнечный луч пробился в опочивальню сквозь ставни, Святослав пришёл в себя после долгого забытья. Пред тем почудился ему дом без конька, и понял он — это смерть стоит у его изголовья. Окончательно осознав, что умирает, великий князь повелел звать священника.
Но когда явился в опочивальню поп Иоаким Демило, Святослав лежал уже бездыханный. В тот же час скорый гонец выехал из ворот дома братьев Вышатичей и стрелой полетел в Чернигов — упредить Всеволода.
Глава 84
СБЫВШАЯСЯ МЕЧТА
На взмыленном скакуне Всеволод стремглав промчался через Софийские ворота, ворвался на площадь перед княжеским дворцом, круто осадил коня у высокого крыльца и, спрыгнув наземь, бегом метнулся в горницу. На лестнице он чуть было не сбил с ног вышедшего навстречу дворского.
Ему даже не верилось, что сбывается наконец возлелеянная в глубинах души мечта, та, которую вынашивал он двадцать три долгих и трудных года.
Едва скрывая возбуждение, Всеволод остановился, тяжело дыша, у гроба умершего. Крышка гроба была приоткрыта, и он видел лицо Святослава с широкими, спускающимися книзу рыжеватыми усами.
В горнице толпились монахи и иереи, а Никон-Иларион, едва шевеля губами, читал заупокойную молитву.
Заметив Всеволода, игумен отвесил князю поклон и, как всегда, прямо и смело смотря ему в лицо, веско заявил:
— Мыслю тако: брат твой Святослав, да упокоит Господь душу его, возжаждал при жизни больше власти и начало положил изгнанью братнему. Порушил он заветы отца своего, князя Ярослава. Пото не надлежит ему быть схороненным во Святой Софии. Такожде и митрополит полагает, и епископы, и бояре киевские.
— Ты же ведаешь, святой отец, чем вызвано было вокняжение покойного в Киеве, — ответил Всеволод, потупив очи и крестясь. — Вспомни, ведь и тебе немало бед причинил князь Изяслав. Свёл с кафедры митрополитовой, постриг в монахи, изгнал в Тмутаракань. Теперь же ты игумен, и всё стараниями покойного.
— Не о своей участи толкую, — решительно качнув головой, возразил ему Никон, — но о том, что пошёл Святослав Ярославич супротив воли родителя. За то и наказуем он Господом. Рази ж мочно было деять тако?
Всеволод поднял голову и пристально взглянул на твёрдое, упрямое лицо игумена с сухими, впалыми, испещрёнными морщинами ланитами.
«Не к чему мне ссориться с Божьими людьми, — подумалось ему. — К тому же и митрополит держит сторону Никона, и бояре многие. Оттого он и смел».
— Ладно, пусть так и будет. Похороним Святослава в соборе Спаса в Чернигове, где был он князем, — со вздохом промолвил он.
Никон отозвал Всеволода в соседний покой и зашептал ему на ухо:
— Нынче же надоть везти покойного в Чернигов. Тамо, в соборе Спаса, и отпевать будем.
— Ну, так. Только жаль, сам я не смогу на похороны поехать. Дел невпроворот. Княжение киевское принимаю, — покачал головой Всеволод.
Он всем своим видом показывал скорбь и сожаление.
— Неправедно речёшь! — строго одёрнул его, как хлыстом ударил, Никон. — Брата старейшего своего, Изяслава, забыл ты, княже! А он-то ить всё помнит.
Игумен сокрушённо всплеснул руками.
— Где теперь Изяслав? — Лицо Всеволода исказила кривая ухмылка. — А я вот здесь, в Киеве, и разумею: не может земля Русская жить без головы. Если бы стоял сейчас рядом с нами Изяслав, то я уступил бы ему Киев. Но его нет. И кому, как не мне, нести отныне на раменах[296] своих бремя власти.
Он впился глазами в густую седую бороду игумена. Никон вроде согласно закивал и произнёс, едва скрывая негодование:
— А вертихвостка Ода с малым чадом съехала давеча. В немцы бежала, супостатка. Боится она тя. Ох, страсть как испужалась, когда Святослав слёг. Ценностей возы позабирала, а на мужа умирающего и не глянула вовсе, нечестивица!
Всеволод снова скривил губы в усмешке.
— Пусть бежит себе, святой отец. Не стоит о ней и вспоминать. Кто она теперь? Все они, бабы, такие. Испугалась, говоришь? И не глянула? Ишь, подлюка!
В скорбном молчании отроки вынесли гроб с телом почившего князя через разобранную крышу терема и осторожно опустили его на сани, запряжённые волами.
Всеволод приложился устами к челу умершего, осенил себя крестом и, отойдя на обочину дороги, долгим и пристальным взглядом провожал возок с гробом. Вот так и его когда-нибудь. Ну, нет! Уж он постарается, чтоб схоронили его здесь, в Софии, рядом с отцом. Пусть и после смерти люди почитают князя Всеволода.