Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 74)
— Да что ты, лада! — Владимир осторожно взял Мстислава на руки. — Вот носик у него твой будет, и ротик схож с твоим.
— И что ты там видишь! — не выдержав, Гида фыркнула от смеха. — Глупый, непонятно ведь ещё!
— Отчего ж не понять? — возразил князь. — Вон очи-то экие чёрные. У нас в роду ни у кого таковых не бывало.
Он стал рассматривать малыша, слегка покачивая его. Мстислав неожиданно заплакал.
— Оставь, положи его! — возмутилась Гида. — Какой ты неловкий! Дай мне сюда моего Гарольда! Иди ко мне, маленький мой.
Ощутив материнскую ласку, младенец успокоился и тихо засопел.
— Заснул, что ль? — спросил Владимир.
— Тише ты! — цыкнула на него жена. — Ступал бы покамест.
...После всё было как во сне: улыбки; мраморная купель в соборе Спаса, хлопоты, Олег в праздничном голубом кафтане, с золотой цепью на груди; держащая на руках ребёнка крёстная мать, молодая розовощёкая боярыня; славословия, пиры. Даже Гида, вечно хмурая и неулыбчивая, недовольная всем Гида — и та смеялась от души, хохотала до слёз, слушая отпускаемые весёлым подвыпившим Олегом шутки. Один он, Владимир, был задумчив, он словно предчувствовал: что-то делалось не то, что-то было не так.
Он понял это, когда князь Святослав внезапно вызвал его в Киев. Снова приходилось седлать коня, мчаться по дорожной пыли, наперегонки с буйным ветром, и с горечью размышлять: «Что я ему, подручник какой? И так, почитай, волости доброй не даёт. Туровские болота — и ничего больше. Доколе же, доколе?»
В отчаянии кусал Владимир губы, а сердце стучало в груди в такт мыслям: «Доколе, доколе?» — и стук этот тупой, ноющей болью отдавался в висках.
Глава 81
ГОРДЫНЯ
Били в глаза ярким светом толстые восковые свечи. В огромной гриднице толклись бояре, появились иноземные послы в дорогих парчовых, аксамитовых, бархатных одеяниях, всюду сверкало золото, драгоценные камни, и во главе этого великолепия важно восседал в высоком кресле великий князь Киевский Святослав Ярославич.
Лицо его под островерхой шапкой с собольей опушкой поразило Владимира своим землисто-серым цветом. Говорил он твёрдо, громко, но с видимым напряжением. И власть — власть вышняя, тяжкая словно бы струилась из Святослава, она проглядывала в каждом его жесте, в каждом движении, во всяком наклоне головы, во взгляде серых холодных глаз, даже в грозно топорщившихся усах. Не родным дядей, с детства хорошо знакомым стрыем, но чужим, далёким властелином, грозным, внушающим страх предстал перед Владимиром Святослав.
В гриднице сильно пахло ладаном, возле княжеского кресла курился фимиам.
Великий князь говорил:
Мы прочли послание брата нашего, христианнейшего государя, царя греческого Михаила, да продлит Всевышний его дни. И решили мы наказать врагов его, злочестивых корсунитов, кои отпали от православной веры и предались греховной арианской ереси[295]. Сын наш, князь Глеб, и сыновец наш, князь Владимир, поведут на Корсунь дружины новогородскую и туровскую. И да поможет нам Бог покарать нечестивых!
Глеб, сидящий по правую руку от великого князя, весь исполненный гордыни, супясь, взирал куда-то вдаль, поверх толпы бояр. Во всём, заметно было, старался он подражать своему властолюбивому отцу. Владимир сел сбоку от стольца, и ему хорошо был виден весь затканный золотом кафтан дяди с высоко поднятым жёстким воротником. От своих и отцовых киевских доброхотов он знал, что стрый тяжело болен, некая язва-«железа» растёт у него на шее, такая, что он даже кольчугу не может надеть. Немчин-лекарь Якоб говорил, что это «дурное мясо» и что его надо немедля вырезать. Вот как уйдут дружины на Корсунь, будет лекарь удалять Святославу «железу».
Болезнь свою Святослав держал втайне, потому и застёгнут был на все пуговицы его кафтан и ворот поднят, только вот серый больной цвет лица, то и дело покрывавшегося испариной, говорил о том, что киевский государь нездоров, и сильно.
Впрочем, Владимир думал о другом. Снова спрашивал он сам себя: «А зачем, кому нужен этот поход? Вот ходили на чехов, и что? Болеславу токмо руки развязали. Теперь идём воевать за ромеев — и зачем? В сотне вёрст от Киева, от Руси идёт смута — стоит ли мешаться в этот запутанный узел?»
Ясно понимал Владимир: хочет Святослав показать всему белу свету величие своё, силу свою и власть. Хочет, чтобы и на Западе, и на Востоке гремело его имя. А будет ли в том польза Руси — об этом не думал высокомерный самолюбивый князь. И ещё: жар загребал Святослав чужими руками, руками его, Владимира, кровью и потом его дружины.
Мономах сидел молча, ждал, терпел, хотя в душе всё клокотало от гнева. Он видел,
После они сидели в палате втроём — Святослав, Владимир и Глеб.
Владимир спокойно и твёрдо гнул своё:
— Идти надо посуху, не рекой. Коли, баишь, стрый, половцы ныне нам мирны, то чрез перешеек выйдем в Крым, ударим на Корсунь с суши, отколь они не ждут.
Святослав слушал молча, потом поднял руку и сказал:
— Мы повелеваем... Да будет тако! Ступайте посуху.
И, отбросив вдруг свою надменность, с глубоким вздохом добавил:
— Я б и сам с вами пошёл, да вот... Железа клятая!
Глеб посмотрел на отца с заметным беспокойством.
— Чего глядишь? — усмехнулся великий князь, разглаживая длинные густые усы. — Боисся, помру? Не боись. Ещё походим на рати!
Он засмеялся, но смех был какой-то странный, скрипучий, заставивший Владимира вдруг похолодеть от страха.
«О, Господи! Что с ним творится?!» — подумал он, взирая на икону Спасителя и крестясь.
Глава 82
БЕГСТВО ОДЫ
По всему видно лекарь Якоб дело своё знал хорошо.
«Дурное мясо», по крайней мере, он князю Святославу удалил, вот только язва никак не заживала, а наоборот, всё сильней и сильней гноилась. Верно, смазывал немец Святославову болячку совсем не тем, чем следовало.
Мучаясь от дикой, невыносимой боли, князь Святослав медленно умирал. Понимали это ближние бояре, понимал с тайным ужасом творимого Всеволод, получая из Киева короткие известия, понимала и княгиня Ода, неустанно тревожившаяся за будущее, своё и маленького Ярослава.
А лекарь Якоб внезапно исчез. Искали его повсюду люди Оды, искал тайно Всеволодов сакмагон Хомуня, но тщетно — видно, чуя недоброе, утёк он одному ему ведомыми тропами в Польшу или в родную Германию. А может, это Гертрудины доброхоты дотянулись до немчина, постарались навсегда заткнуть ему рот.
Меж тем Святославу делалось всё хуже. Становилось понятно — земные дни великого князя сочтены.
Ода выплакала себе глаза. Что будет с ней, несчастной вдовой? Одна, с маленьким ребёнком! Неужели отправят в монастырь, и придётся ей мыкаться в одиночестве и в молитвах проводить остаток жизни?
Всё чаще вспоминала Ода Всеволода, взгляд его лукавых глаз и полную скрытого торжества усмешку.
«Верно, ждёт не дождётся смерти брата», — думала со страхом молодая женщина.
Нет, надо ей бежать, бежать скорее, пока не поздно. Глеб и Роман далеко, Олегу тоже не поспеть вовремя. А он, ворог, рядом, в Чернигове, затаился, как вор. И Ярослава маленького, боялась Ода, погубит Всеволод. Такой, как он, ни перед чем не остановится. А Владимир? Он заодно с отцом. Может, уже узнал о болезни Святослава, уже скачет сюда с дружинниками. Нет, нельзя ей терять время, ведь Святослав умрёт, всё равно умрёт. Не выжить ему.
Ода приказала челяди грузить на подводы золото, драгоценности, деньги. Вся сгорающая от нетерпения, возбуждённая, нервная, она ругала слуг, поминутно тормошила их, кричала:
— Быстрей! Быстрей, лиходеи!
Решимость и страх, злость и алчность светились в серых Одиных глазах.
«Потеряю власть, Киев, так хоть золото своё не отдам Всеволоду! Увезу с собой всё, что могу», — думала великая княгиня Киевская.
Наконец, настал тот день, когда она, схватив маленького Ярослава, стремглав бросилась в крытый возок и крикнула возничему:
— Гони!
Кони резко сорвались с места и понеслись по покрытой льдом и снегом дороге. Возок качался и то и дело подпрыгивал, наезжая на кочки. Полозья скользили по ледяной корке, издавая неприятное поскрипывание.
Следом чуть ли не на полверсты растянулись подводы, на которых везли ценности. Их охраняли ехавшие по бокам конные княгинины люди с обнажёнными мечами в руках.
Ода перевела дух, только когда очутилась на Волыни, в Червене. Отсюда путь её лежал в Германию, в Штаденское графство. Там несчастную изгнанницу и её сына, конечно же, радушно примут и обласкают родные, и в их числе старушка-мать, графиня Ида Штаденская. Но дорога в Германию лежит через Польшу, где, как говорили люди, сейчас находится Изяслав. А с ним — его корыстолюбивые сыновья, и там же — противная злая Гертруда. Такая, как она, ни за что не простит своего позора. Ясно представила себе Ода искажённое злорадством Гертрудино лицо, её скрипучий хохот, её хищные руки, хватающие богатства.
— Нет, проклятая ведьма! Ничего ты не получишь! — сквозь зубы прошипела Ода.
Она вызвала к себе нескольких челядинцев и долго с ними шепталась.
...Едва спустилась на землю ночь, как княгиня отправилась за город.