Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 57)
Пусть так, но у него есть воля, сила, его будут слушать, уважать, бояться — и бояре, и смерды, и купцы. Установится на Руси твёрдый порядок, какого нынче нет и в помине. И их с отцом зауважают, если они станут за Святослава. Они удержат его от безрассудства, одёрнут, если надо, и вместе свершат в грядущем немало нужных и добрых дел.
Владимир усвоил истину: князь, человек державный, должен в первую голову иметь заботу о благе государства, но забота эта всегда бывает неотделима от стремления обеспечить себе твёрдое, прочное положение в нём. Без сего любое благое пожелание только пожеланием и останется, а всякое задуманное доброе деяние обратится в прах, ибо не будет сил свершить хоть что-нибудь значительное.
Нужно уметь лукавить, особенно если знаешь, что слаб покуда, что не имеешь власти, поддержки. Идти прямо, напролом, невзирая на обстоятельства, презирая лукавства — глупо, то хорошо для человека простого, далёкого от державных забот; князь же должен уметь со тщанием выверять каждый свой шаг. Иначе натворишь невесть чего, и ни себе, ни людям не принесёшь никакой пользы.
Но поступиться совестью, честью?! А что совесть и честь в сравнении с жизнью и смертью великого множества людей, которых Бог поручил князю, как овец пастырю?! Выходит, ради мирного устроения земли иной раз, бывает, и преступить клятву — меньший грех, нежели слепо следовать ей?!
Постепенно, по ходу пути Владимир отвлёкся от размышлений о власти, киевском столе и судьбах Руси. По-иному не могло и быть: не столько осторожности ради не торопился он сейчас в Смоленск.
Долгая дорога должна была, думал молодой князь, как-то освежить его мысли и заставить забыть о Роксане. Однако стоило ему лишь сомкнуть веки, как пред взором его возникал любимый образ и светился нежным голубоватым сиянием. Могучие зеленеющие дубы, синяя гладь реки, чистый воздух наводили на него грусть и тоску, в горле ощущался неприятный ком, а на глазах порою проступали слёзы. Стараясь скрыть нахлынувшие чувства от воинов, Владимир с силой сжимал уста.
Справедливо ли, что Роксана выбрала Глеба? Почему именно его? Чем он лучше других? Отчего красавицы любят таких, как он, — безоглядных, лихих, смелых? Ответы на бесчисленные вопросы молодой князь отыскать был не в силах...
Глава 60
ШАГ ЗА ШАГОМ
Наскоро собрав дружины, Святослав и Всеволод перешли Днепр и разбили лагерь под Киевом, в княжеском селе Берестово.
— Надоть послать к Изяславу. Грамоту напишем, дабы убирался он из Киева, — обратился к младшему брату Святослав, когда они уединились в походном шатре.
— Думаешь, уступит? — засомневался Всеволод.
— А куда он денется, брате? На кого ему нынче в Киеве полагаться? Бояре — не хощут его, видят, что не может оберечь он их от людского гнева. Людины, ремественники — тож Изяслава невзлюбили опосля того побоища. Митрополит — за меня станет, ему уж грамота и дары посланы.
— А ряд отцов, думаешь, забудут все враз? — Всеволод и сам не знал, что задел сейчас Святославово больное место.
Черниговский князь отвёл взор и уныло передёрнул плечами. Вспомнилась вдруг ему горница в Вышгороде, крест в руках Илариона и данная ими клятва, которой тогда не придал он особого значения. Но вот теперь... Подумалось с внезапным ужасом: нешто губит он душу свою?! Что ж делать? Уйти, воротиться в Чернигов, покаяться? Нет! Поздно, негоже отступать! Да и не поймут! Руси сильный князь надобен, не малодушный Изяслав, и потому Всевышний, конечно же, простит ему творимое. Нечего предаваться ненужным сомнениям!
Святослав отогнал бередящие ум тревожные мысли, решительно расправил крутые плечи, позвал писца и продиктовал ему послание, состоящее всего из трёх слов: «Выезжай с Киева».
...Ответа братья ждали весь следующий день. Лишь вечером, когда уже начали сгущаться сумерки, а на восточной тёмной стороне небосвода вспыхивали яркими искрами одна за другой далёкие зарницы, к лагерю причалила ладья.
Сидевший на вёслах дружинник в панцирной броне и шишаке зычно выкрикнул:
— Князь Изяслав съехал с Киева!
На берег ступил старый, седой, как лунь, боярин Чудин.
Святослав, сгорая от нетерпения, не выдержал и бросился ему навстречу.
— Ну?! Что?! — вопрошал он. Очи его горели огнём радостного возбуждения.
— Как токмо сведал князь Изяслав, что вы в Берестове стали, дружины совокупив, испужался вельми, — принялся рассказывать Чудин. — Тут вдобавок ещё весть пришла, будто на подмогу вам Глеб с новогородцами идёт. Суматоха в тереме княжом поднялась, повелел князь Изяслав сложить добро своё в обозы и с сынами обоими да со княгинею вместях в ляхи утёк. Бояре и народ киевский, о том сведав, послали к тебе, княже, и велели сказать: «Ступай на стол отцовский и дедовский».
Обрадованный, Святослав горячо расцеловал равнодушно выслушавшего весть о бегстве Изяслава Всеволода.
— Ужель без крови?! Не верую ушам своим! Уступил! Уступил! — восторженно шептал он. — Видишь, брат, напрасны страхи твои были. Не поминают боле люди ряд отцов.
Ещё до конца не осознав, что то, к чему стремился он всю свою жизнь, свершилось так легко и просто, Святослав зачарованно качал головой и не замечал грустной усмешки на устах Всеволода.
«Ряд ещё не раз вспомнят, если нужда в этом явится», — думал Всеволод, глядя, как в отблесках зарниц сверкает в темноте днепровская гладь, подёрнутая слабой рябью. Покачивались на воде утлые, маленькие лодочки, и думалось ему о том, что и сама жизнь человечья подобна такой лодчонке — то несёт её вниз по течению, то прибивает к берегу, то разбивает о пороги. Ох, как бы не разбилась Святославова лодка об острые камни!
— Брат, — обратился Всеволод к Святославу. — Просьба у меня к тебе будет.
— Сказывай, брате! Помог ты мне вельми! Уж топерича ни в чём те не откажу!
— Мниха одного, Никона, Изяслав неправою силою сослал в Тмутаракань. Позволь ему в Киев вернуться.
— Экая просьба у тя! — пожав плечами, рассмеялся Святослав. — Да хоть десяток, хоть сотню монахов возвращай! Ославят нас токмо!
Не догадывался Святослав, не помнил, что монах Никон — не кто иной, как бывший митрополит Иларион, и с той поры как воротится он в Киев, вечным укором и вечной болью станут для новоиспечённого великого князя его глубоко посаженные исполненные мудрости глаза; с ужасом и трепетом будет вспоминать Святослав то крестное целованье у отцовского смертного одра и будет мучиться он до скончания дней своих, так и не поняв, где, когда и в чём именно совершил роковую ошибку.
А совершил он её, когда погнался за киевским столом и отдал Чернигов Всеволоду, тем самым обделив своих сыновей, лишив их права наследовать отцовскую волость. Но не мог Святослав заглядывать далеко в грядущее — мыслил он только о сиюминутной выгоде, мечтал о власти, о свой славе, не хватало ему в действиях осмотрительности и осторожности, не ведал, что, садясь на золотой стол в Киеве, подталкивает он к власти другого — родного своего брата Всеволода, князя Хольти, гораздо более хитрого, коварного, искушённого, дальновидного.
Всеволод же, слыша звон бубнов и оживлённые голоса вокруг, не испытывал особенной радости. Казалось ему, упустил он что-то в жизни, чего-то не уразумел, не постиг.
«Вот за мной не пошли бы, как за Святославом, — размышлял он с горечью. — Но в чём же, в чём ошибка моя?! Неужели в том, что бежал тогда из Чернигова в Курск? Что не добивался громких ратных побед, как Святослав?»
Наверное, не слишком заметен своими деяниями был доселе он, Всеволод, не любил его народ, даже в Переяславле, и то не вспоминали, что столь много выстроил он церквей, что обновил крепостные стены, что заключил не один важный мир с половцами. Говорили лишь, как оженился на дикой половчанке, отослал дочь в монастырь, коварно полонил Всеслава да унёс ноги с поля брани на Альте.
Но отныне... отныне все силы свои, весь ум употребит он на то, чтобы прославиться и достичь вышней власти. Медленно, постепенно, шаг за шагом будет он подбираться к заветной цели — отцову столу. Он чувствовал в себе силы, знал, что вытерпит, переждёт, если надо — обладал он умением выжидать и терпеть, чего не хватало порой горячему и пылкому Святославу.
Пусть иногда нелепый случай, слепая судьба ускоряют события истории, и трудно сказать, как бы повернула жизнь, но всё равно происходит в ней то, что рано или поздно должно было свершиться.
Тихо, неприметно, но шёл князь Всеволод, «пятиязычное чудо», к своей заветной, возлелеянной в глубине души мечте. И близок был тот час, когда пути назад у него уже не будет. Как стрела, выпущенная из лука, полетит он, князь Хольти, вдаль, не оглядываясь, не рассуждая, почему, что и как. Сейчас ещё, наверное, мог он повернуть, отойти в сторону, что-то переменить в своей жизни, ещё оставался у него выбор. Но уже не думалось ни о выборе, ни о чём ином. Мечта о киевском великом столе туманила ему разум; как зараза, она проникла в каждую частицу его тела, в каждую каплю крови.
Глава 61
ЛЮБОВЬ РОКСАНЫ
— Ну, ступай же ко мне! — шепнула с улыбкой Роксана, потянувшись к Глебу.
Руки её, сильные и нежные, с долгими пальцами, обвили шею возлюбленного мужа, русые распущенные волосы приятно щекотали его обнажённые плечи. Но Глеб оставался мрачен и молчалив. Казалось, он не замечал Роксаны, не слышал её призывных слов. Отстранившись от неё, он стоял посреди опочивальни, неподвижный, словно бы неживой, и уныло низил взор.