Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 59)

Талец не решился спрашивать — не время было сейчас для такой толковни. Утром, оседлав любимого своего каракового жеребца, понёсся он крутым речным берегом в Киев.

Глава 63

ПУТЬ НА ЗАХОД

С важным спешным поручением отправлялся молодой князь Владимир Мономах в Волынскую землю. Тревожные вести катились волнами с западных рубежей Русской державы — заступился за Изяслава и собирался помочь ему вернуть Киев и покарать нарушителей Ярославова ряда польский князь Болеслав Смелый. Но помощь помощью, ряд рядом, а червенские города — вот что влекло на Русь наглого и жадного ляха. А там — железные рудокопни на Тетереве и Гнилопяти, свинцовые рудники возле Родно, на самой границе с Угрией, соляные кони под Галичем. Великое богатство мнилось Болеславу. А ещё — проходили здесь торговые пути из Византии и болгар, стояли неприступные города-крепости, простирались богатые пашни, струились полноводные реки.

Трудное дело предстояло двадцатилетнему князю — должен будет он повести с ляхами переговоры о мире. И мир этот нужен был сейчас во что бы то ни стало, иначе снова будут гореть разграбленные сёла, реветь угоняемый скот, снова чертополохом и бурьяном зарастут поля, захиреет Русь, погрузится в пучину лихолетья. Тогда и половецкие ханы опять о себе напомнят, и полоцкий чародей Всеслав, того и жди, вцепится в спину волчьими острыми зубами.

Издревле была Волынь камнем преткновения в добрых отношениях двух славянских держав — Польши и Руси. То ляхи иной раз, пользуясь слабостью соседа, овладевали Червеном, Бродами или Луцком, то русские князья внезапными стремительными ударами дружин возвращали эти города себе, возводя на берегах Буга, Хучвы, Стыри, на высоких земляных валах и на крутых горных склонах неприступные крепости.

Добирались Владимир и его люди на Волынь по широкой, проторенной через зелёные буковые леса и рощи дороге — той самой, по которой совсем недавно шли на Киев иноземные рати.

Война в этих местах — пахарь привычный, и то и дело на глаза путникам попадались или жёлтый скелет убитой лошади, или оброненный воином в жаркой схватке ржавый шелом, или длинная стрела, намертво врезавшаяся в сухую кору дерева.

За Возвяглем начиналась Волынская земля с её серебристыми быстрыми речками, извилисто петляющими между холмами, льющимися откуда-то сверху, журчащими на камнях. Леса и перелески стояли зелёные, жирные, ухоженные рольи тянулись на многие вёрсты. Дышалось легко, привольно, ласковый свежий ветерок обдувал лица.

На полях шла уборка озимых, множество крестьян в посконных рубахах, на которых проступал обильный пот, усиленно работали серпами.

«Вот трудятся, и не думают, верно, что нахождение ратное случиться может. Придут ляхи али иные какие вороги, да отберут весь урожай. А может, привыкли к войне, вот и не глядят окрест? — размышлял, всматриваясь вдаль, Владимир. — А если вот так подумать. Вот я — людин, ролью нашу, сею, убираю, в закрома зерно сыплю. Не едино ль мне: посадник ли киевский в городе сидит, кастелян ли краковский? Лишь бы не ограбили, излиха тяжкой данью не обложили, не вытоптали б посевы. Али есть иное что?.. Да, есть. Вот оно: римские патеры, латинский крест, огнём и мечом прививаемый, как в Поморье. В этом беда, в этом несчастье».

...Главный город края — Владимир-Волынский, основанный прадедом Мономаха, Крестителем Руси, раскинулся на небольшом возвышении над заболоченной низиной при впадении в Лугу речки Смочь. Дубовый детинец обрамляли земляные валы высотой до десяти аршин. Такие же высокие валы окружали и обширный, тесно застроенный окольный город. Маленькие уютные домики из камня, белого галицкого и зелёного холмского, светлые одноглавые церквушки с рвущимися в небо крестами, оживление, веселье вокруг, и вместе с тем — мрачные дубовые стены, заросшие ряской протоки Смочи, кольцом опоясывающие укрепления детинца, суровые усатые воины в сверкающих на солнце доспехах на забороле — таким необычным показался молодому Владимиру этот город, в котором доведётся ему в грядущем побывать ещё не один раз.

Были тут и сложенные из кирпича латинские костёлы, и островерхая арабская мечеть с полумесяцем над куполом, и торжище, такое большое и многолюдное, какого и в самом Киеве, пожалуй что, и не сыскать. Пылкие темноглазые влахи[275] и широкоскулые печенеги, степенные, аккуратные немцы и шумные, горячие греки, арабы с коричневыми лицами и чернобородые персы на своём языке каждый предлагали покупателям шёлковые ткани и серебряные изделия, парчу и паволоки, предметы домашней утвари и оружие, восточные сладости и благовония. Здесь же местные торговцы — руссы, ляхи и угры, продавали рыбу, восковые свечи, меха, скот, конскую обрудь, шиферные пряслица.

Владимир остановился в каменных княжеских палатах. Жарко топили муравленые печи, языки огня лизали горящие поленья, каменные столпы с резьбовой росписью поддерживали высокие своды и рядами шли вдоль горниц.

Хоромы были просторны и малолюдны. Уже без малого девять лет, со времени отъезда покойного Ростислава Владимировича в Тмутаракань, пустовал княжеский волынский стол. Пустовал до того мгновения, как переступил порог он, Владимир, двадцатилетний юноша с задумчивым взглядом тёмно-серых очей, со складкой над сведёнными в линию бровями и непослушными локонами рыжеватых вьющихся волос.

Старик-дворский в волнении потирал руки, низко кланялся, угодливо улыбался, осторожно говорил:

— Давно ждём тя, княже славный. Вельми, вельми наслышаны.

Но Владимиру было сейчас не до льстивых речей и любезных улыбок. Ещё перед отъездом отец позвал его к себе и посоветовал набрать на Волыни побольше ратников, укрепить дружину. Бог весть что предстоит, и надо бы обрести здесь, на западном краю обширной Русской державы, доброхотов, умных преданных людей, как среди бояр, так и среди простонародья.

И вот лихорадочно размышлял Владимир, как ему теперь быть, что делать, с чего начать.

Сев в горнице за стол, велел он принести перо и харатью. Долго думал, прежде чем макнуть перо в чернила.

Чуть слышно приотворилась дубовая дверь. На пороге возник молодой гридень в кольчуге и повестил:

— Княже! На дворе тамо хлопец некий. Тебя вопрошает.

— Кто таков? Чего надоть ему? Дай-ка сам я на крыльцо выйду.

Владимир наскоро набросил на плечи поверх алой рубахи лёгкое малиновое корзно.

Посреди двора кряжистый юноша невысокого роста, но крепко сложённый и широкий в плечах, держал за повод саврасого коня с густой гривой. Ноги незнакомца облегали лёгкие поршни[276], под долгой свиткой из серого сукна проглядывал белый с красной вышивкой ворот рубахи. На бронзовом от вешнего загара лице выделялись маленькие хитроватые глаза, густые, лохматые брови, прямой широкий нос.

— Кто таков будешь, молодец? Откудова? Подойди-ка сюда. Искал меня? — забросал его вопросами князь.

Юноша, сбросив с кудрявой головы войлочную шапчонку, отвесил Владимиру поясной поклон.

— Уж из утра тут топчется, — проскрипел возле княжеского уха дворский.

— Бусыга аз, светлый княже, из-под Берсстья родом. Вот, пришёл к те на службу. Мыслю, зачислил бы в дружину. Из лука стрелять навычен, на мечах не раз бился. С конём управляюсь с малых лет.

— А отец, мать твои кто, молодец? — строго спросил князь.

— Отец в дружине у князя Ярослава, деда твово, служил, а опосля, как поранили его в сече с ляхами в грудь, на земле осел.

— Стало быть, свободный людин? А тебе, видно, на земле сидеть наскучило? В пути дальние потянуло? Ну, что ж. Испытать тебя надо, хлопец. Эй, Талец! Лук мой со стрелами принеси-ка. Видишь, молодец, вой дуб за тыном зеленеет. Вон сук обпиленный. Попади в него. Да целься в самую средину.

Бусыга с усмешкой принял из рук Тальца тугой княжеский лук. Чтоб хотя бы натянуть тетиву такого лука, требовалась немалая сила, иные гридни вдвоём, а то и втроём едва справлялись с этой работой, Бусыга же сделал всё играючи, без видимых усилий. И целился-то недолго, а вошла оперённая с лёгким звоном в самую сердцевину среза сучка.

— Ловко! — похвалил князь. — Годин! — Подозвал он дружинника. — Подойди-ка. Попробуй вот, побори его.

Бусыга неторопливо снял и бросил на седло свиту, скинул с плеч рубаху. Упругие мышцы заиграли на сильных руках молодца.

Годин, хотя ещё и невелик был годами, в дружине служил давно, опытный был ратник, бывалый да и повыше ростом, помогутнее выглядел Бусыги.

Обхватили друг дружку единоборцы, аж жилы вздулись на мускулистых шеях. Долго стояли, примеривались, отскакивали, разжимали крепкие объятия, снова сходились. Годин всё норовил уцепить Бусыгу за шею, захватить голову ему в замок, но тот уворачивался всякий раз, уходил, наседал, в свою очередь, отталкивал Година, хватал за плечи, пытался объять в поясе и поднять над землёй.

Пыль стояла столбом, залепляла глаза, пот струился по лицам, тяжело дышали оба борца, но никто не хотел уступать. Наконец, Бусыга неожиданно подсёк ногу Година и тотчас же навалился на него сверху, прижав к земле.

— Хватит! Довольно! — приказал князь. — Вставайте! Годишься, молодец! Беру тебя! Талец! — окликнул. — Веди сто на поварню, вели накормить!

Лицо Бусыги просияло. Он отвёл в конюшню скакуна и едва не бегом проследовал за Тальцем на поварню.

За едой разговорились. Талец поведал о половцах, о битве под Сновском, о своём дядьке.