Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 47)

Гертруда вызывающе насмехалась над ними, стражи багровели от ярости, но терпели. Ничего не поделать: князь велел терпеть, хотя как славно было бы повалить проклятую блудницу на пол, оттаскать её за длинные власы и здесь же, прилюдно, всем по очереди... Скрежетали зубами полоцкие дружинники.

...Маленький оружный отряд держал путь к Киевским Горам. За спиной извивалась змейкой заснеженная дорога с глубокими следами от полозьев. Двое всадников выехали вперёд и, закрывая лица от пронизывающего ветра воротниками кожухов, повели негромкий разговор.

— Как князь Всеволод наказывал, так и делать будем. Ты, Хомуня, ступай к монахам, в Печеры. А я к Всеславу пойду. Попробую уговорить его отпустить княгинь и княжон. Если ничего не выйдет, упрежу. А ты перетолкуй тогда с Иаковом-мнихом, он книги на княж двор везти обещал. Осторожен будь только, помни: печерские иноки держат сторону Всеслава. Княгиню Гертруду они терпеть не могут за её латинство. Ну, с Богом.

— С Богом, боярин Яровит. Свидимся ещё.

Хомуня резко поворотил коня. Яровит посмотрел ему вслед, затем обернулся и знаком поторопил своих спутников.

Миновав Десятинную церковь и бронзовые статуи коней, он проехал в Софийские ворота, перекрестился, глядя на надвратную церковенку и, спешившись возле Ярославова двора, долго счищал с кожуха и высокой шапки снежные хлопья.

— Намело не ко времени, — озабоченно вздохнул он, взирая на облепленные снегом теремные башни.

Всеслав с наглой ухмылкой на устах встретил посланника, сидя на стольце. Он разоделся в шелка и ромейский бархат, на толстых пальцах его сверкали перстни с драгоценными каменьями, на шее в три ряда висела золотая цепь.

— От князя Всеволода Ярославича к тебе, князь Всеслав, — промолвил Яровит.

— Где сейчас Всеволод?! — отрывисто и резко спросил Всеслав. — Сказывай, боярин! Где клятвопреступник сей?!

Он неожиданно перешёл на крик.

— Князь Всеволод вернулся в Переяславль.

— Дак ты воротишься когда, отмолви князю свому, скажи: доберётся до его Всеслав! Поруб по ему плачет! Верно, не сиживал тамо николи!

Всеслав злобно расхохотался.

Речь не о князе Всеволоде. Об ином толковать прислан. — Яровит старался говорить спокойно, ровно, не обращая внимания на Всеславовы насмешки и гнев.

— О чём же?

Княгини и княжны у тебя томятся. Отпусти их. Думаю: не с жёнами князь Всеслав воевать собрался.

— Ишь, куда загнул! Отпустить! Не такой дурак я! Бабы сии — аманаты[261], понял! Тако поганые называют!

— Но ты ж не поганый. Негоже тебе их держать. Скажут люди: что же ты, князь Всеслав, храбр могутный, как половчин дикий поступаешь.

— Замолчь! — заорал, вне себя от злости, Всеслав. — Убирайся с очей моих! Али самого тя в поруб кину!

Он в ярости стукнул кулаком по подлокотнику стольца.

— Сказал единожды мудрый эллинский полководец Фемистокл начальнику своему: «Бей, но выслушай». Вот и ты послушай меня. — Яровит продолжал разговор в том же невозмутимом тоне, без малейшего раздражения или боязни. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна морщинка не пробежала по челу.

— Подумай: что сделали тебе княжны? А если вдруг с ними случится какая беда? Что тогда? Скажут: Всеслав виноват, опоил их зельем. Тогда до скончания лет будут тебе Ярославичи лютыми ворогами, а дети их — врагами детей твоих, и внуки, и правнуки. Вековую вражду, не смываемую ничем, породишь ты. И пойдут тогда крамолы, и Киева тебе не удержать. Побойся Бога, князь...

Ну ладно. Довольно те каркать, ворон! — Всеслав раздражённо махнул рукой. — Княжон Евдокию и Янку отпускаю. Вези их с собой в Переяславль али в Чернигов, ко Святославу. Куда хошь. Но ведьму Гертруду и Всеволодову половчанку не отпущу. Пущай под замком посидят. Тако надёжней будет. Зла им никоего не причиню. И тётка Софья такожде со змеёнышами угорскими пущай сидит. Отпустишь её — уедет к уграм, почнёт подбивать круля Соломона идти на мя ратью, вместях с Изяславом. Ныне-то, слыхал, Изяслав у ляхов рыщет? А коли ещё и угры с им пойдут?! Что примолк? Безлепицу глаголю, да?! — Полоцкий князь подозрительно прищурился.

Яровит спокойно выдержал его взгляд, а когда Всеслав, скрипнув зубами от злобы, отвёл очи, вымолвил:

— Ошибаешься ты, князь. Угры за Коломана и Альму могут пойти на многое, а вот если королевичи будут у отца в Эстергоме, никогда не сунутся они в русские дела. У них своих забот хватает.

— Ну, пущай тако. Убедил, хитрец! Забирай змеёнышей вместе с толстухой! Всех забирай, окромя двух ведьм! И передай князьям Святославу и Всеволоду: за Гертруду плата — Туров, за Анну — Смоленск! Тако вот!

Всеслав глумливо засмеялся, радуясь своей сообразительности. Пусть знают князья: он — сильный, он вот так может — указывать, повелевать.

— А не дадут сих градов — сгною в порубе ведьм! Тако и скажи!

Яровит промолчал. Он и без того добился сегодня многого.

«Недолго просидишь ты в Киеве, волкодлак проклятый! — думал боярин. — Серым волком умчишь в свой Полоцк зализывать раны!»

...Княжны собрались в дорогу в тот же день. Гертруда с завистью смотрела на оживлённую, хлопотливую Софью Изяславну, сразу заулыбавшуюся Янку, на королевичей, которых пестуны-дядьки облачили в длинные ферязи. Под окнами запрягали коней, грузили на подводы добро.

— Не велели ли что передать князья? — спросила Гертруда Яровита.

— Вечером придёт ко князю Всеславу печерский иеромонах, Иаков. Скажи, что желаешь говорить с ним. Пусть зайдёт к тебе в покои. Вместе со служкой.

— Зачем? Зачем мне этот монах? — Гертруда презрительно хмыкнула.

— Узнаешь после, — шепнул Яровит.

Он повернулся на каблуках и отошёл в сторону, опасливо озираясь на стоящего у двери полочанина с копьём в деснице.

— Береги княжну Евдокию. Поручи её заботам князя Всеволода, — сказала Гертруда, на прощание целуя малышку и прижимая её к груди. — Кроме него, я никому не доверяю.

— Не беспокойся о ней, княгиня. Створим большое дело, если вырвем её из лап Всеслава и простолюдинов.

— Храни тебя Бог, Яровит. — Гертруда по-латински перекрестила боярина.

Проводив королевичей и княжон, Гертруда и Анна сели на широкий конник и долго молчали.

— А мы? Что с нами будет? — спросила вдруг половчанка.

Маленькое, почти детское личико её скривилось, на бархатистых ресницах засверкали слезинки, она готова была сей же миг разрыдаться, как капризный, несмышлёный ребёнок.

— Не плачь, княгиня. Всё образуется, Бог даст, — попыталась утешить её Гертруда.

Великой княгине не сиделось на месте, она встала, принялась расхаживать взад-вперёд по горнице. Хлопнув в ладоши, позвала челядинку, велела прикрепить к высокой кике колты с аравитскими благовониями, приоделась, стала крутиться перед серебряным зеркалом, с недовольством слыша за спиной плач и сетования половчанки.

Двери покоя вдруг с шумом распахнулись.

— Эй, княгиня! Тут старик к тебе просится! Поп латынский! — пробасил полоцкий дружинник, вталкивая в палату перепуганного отца Мартина.

Весь трясущийся от страха прелат, в серой сутане и капюшоне, повалился перед ней на колени.

— Княгиня! Дочь моя! Спаси и сохрани! Голодранцы... в костёл ворвались... Чуть не убили! С топорами, с колами!

Гертруда сделала знак дружиннику выйти.

— Что же ты хочешь от меня, святой отец? Чтобы я заступилась? Но я сама нуждаюсь в защите, сижу здесь взаперти, под охраной.

— Укрой... Не дай погубить меня! Ты можешь это!

С презрением, морщась, смотрела Гертруда на отца Мартина. До чего дошёл он, просить защиты у слабой женщины! Как мелки все они: трусливый Изяслав, осторожный крючкотвор Всеволод, этот готовый пойти на любое унижение ради спасения живота своего Мартин, злобный и бесчестный Всеслав! Среди них нет ни одного рыцаря, способного на подвиг ради прекрасной дамы, ради любви!

— Останься. Я помогу тебе, отец Мартин, — сказала она, брезгливо взирая на жёлтое, сморщенное лицо прелата, его трясущиеся тонкие губы и бритый досиня подбородок.

«А я всю жизнь слушала советы этого ничтожества! Выходит, Всеволод был прав, когда говорил, чтобы я перестала доверять ему. В самом деле, что стоит поддержка того, кто не в силах защитить себя сам!»

Коротким взмахом руки Гертруда велела Мартину встать и поручила его заботам челядинки-саксонки.

Снова ходила она по горнице, подсаживалась к Анне, говорила с ней.

Вечерело. Возле ворот послышались громкие голоса, оклики, конское ржание. Раздался скрип подъезжающего возка.

«Монахи!» — промелькнула в голове княгини догадка.

С внезапно учащённо забившимся сердцем она подошла к окну, стараясь разглядеть в вечерней мгле фигуры иноков. Крикнула стражу за дверью:

— Если монах Иаков, с Печер, пусть зайдёт после ко мне.

Наступил час тягостного ожидания. Гертруда в волнении перебирала перстами. Глядя на неё, встревожилась и Анна. Она мало что понимала, но чуяла женским своим чутьём: что-то должно случиться.

— Эй, княгинюшки! — загремел на пороге глумливый голос Всеслава. — Монаха зреть восхотели?! Али монахи лучше храбров моих?!

— Князь! Зачем о грешном мыслишь?! — с возмущением воскликнула Гертруда. — То княгиня Анна исповедоваться хочет.

— Ага, так. А ты, стало быть, у латинянина, отца Мартина, исповедуешься. Ну что ж. Добро, валяйте!