Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 48)

Всеслав раскатисто загоготал.

Дружным громким смехом вторили ему его ратники.

— Да, чуть не позабыла. И служка пусть придёт, со святыми книгами, — хмурясь, добавила Гертруда.

— Ого, молодец, княгиня! Одного мало ей. Огонь-баба! — насмешливо заметил кто-то из полочан.

— Довольно! — злобно оборвал его Всеслав. — Привести их. Да, про служку сего. Чегой-то рожа еговая мне знакома. Где-то видал.

Он резко повернулся и вышел.

Стражи ввели в горницу двоих монахов в куколях и рясах и затворили за ними дверь.

Кто из вас мних Иаков? Мне боярин... — Гертруда замолкла, увидев, что один из вошедших выразительно поднёс перст к устам.

Он откинул назад кукОль. Гертруда чуть не вскрикнула, узнав Всеволодова сакмагона Хому ню.

— Он — Иаков-мних, — указал Хомуня на своего спутника. — Нас обоих князь Всеволод послал. Иаков книги Всеславу принёс на двор. Под тем предлогом, что поздно, испросил позволенья заночевать на телеге, тут, под окнами. А я с им вместях, будто б служка. Топерича слушай дале. Вот здесь. — Он положил на стол большой куль. — Одежонка для вас обеих кой-какая. Кожушки, шубейки попроще. А вот лествица верёвочная. Как нощь наступит, ставни тихонько отворите, лествицу спустите, я снизу вас подхвачу. Сядете на телегу, упрячетесь в сено. А поутру отъедем. Как мимо градской стражи станем проезжать, молвите: крестьянки вы, мол, с монастырского села. Никто и не подумает, будто княгини вы еси.

— В одеяньи простолюдинки! Фу! — скривилась Гертруда, с неудовольствием рассматривая старенькую поношенную шубу и стёганый вотол.

— А что ж, лучше здесь остаться, у Всеслава в гостях? — с трудом подавив в себе возмущение, усмехнулся Хомуня.

— Нет, нет! Я хочу домой! К каназу! — выкрикнула княгиня Анна.

— Тише, княгиня! Услыхать могут, — цыкнула на неё Гертруда. — Ох, Всеволод! Попомню я тебе когда-нибудь эту шубейку!

Она зло стукнула кулаком по столу.

— Тут с нами прелат, отец Мартин. Его тоже надо увезти, — обратилась она снова к Хомуне.

— Нечего нам с латинскими ворами знаться! — отрезал вдруг молчавший доселе Иаков.

Он мрачнел, не нравилась ему вся эта затея. На кой чёрт сдалась князю Всеволоду злобная, противная латинянка! Ещё и выкобенивается тут! Сказала б спасибо, что спасают её!

— Придётся и его везти, хотя б за город. — Хомуня вздохнул. — Иначе всех нас выдаст. Посадят нас тогда под крепкие запоры, в поруба вонючие, в темницы сырые. Вот вам лествица, а мы ступаем, — заключил он. — Спрячьте покуда рухлядишку под кровать. И ждите, когда челядь уснёт. Шума чтоб не подняли никоего.

Неловким движением набросив на голову куколь, Хомуня поспешил к двери.

...Разоболочённые, в одних ночных рубахах, сидели Гертруда и Анна, прижимались друг к другу, напряжённо вслушивались в тишину. Осторожной мышкой прокрался к ним Мартин, сел у ног Гертруды, словно пёс, преданно и с мольбой посмотрел на неё. Гертруда заметила, как дрожат его скрюченные хирагрой персты.

— Будем одеваться, — наконец шепнула она.

Княгини одели понёвы[262], саяны, долго возились при тусклом свете свечи с пуговицами, затем с неудовольствием повязали на головы пахнущие сеном убрусы, обули ноги в короткие сапожки, накинули на плечи обшарпанные шубейки.

— И впрямь крестьянки, — поморщилась Гертруда. — Только коромысло в руки — да за водой.

Анна тихонько хихикнула.

— Отворяй ставни иди, княгиня, — подтолкнула её Гертруда. — Да не шуми. А ты готовь лествицу, отец Мартин.

Анна проворно растворила тяжёлые ставни. Отец Мартин осторожно разматывал лестницу, пальцы его дрожали. Гертруда держала свечу, капли воска больно обжигали ей руку.

Наконец, лестница была спущена. Через несколько мгновений Гертруда, стараясь не смотреть вниз, медленно, несмело стала сходить по ней во двор. Хомуня и Иаков подхватили её, помогли усесться в возок и обложили сеном. Рядом легла вся трясущаяся от страха Анна. Где-то поблизости был и Мартин, Гертруда слышала его отрывистое, свистящее дыхание.

— Поутру тронемся. Лежите тихо, — раздался над её головой шёпот Хомуни. — Брат Иаков, лествицу обрежь повыше.

Анна беспокойно заворочалась и испуганно прижалась к Гертруде. В лунном свете блеснули её полные тревоги чёрные глаза.

— Не бойся. — Гертруда стянула рукавицу и провела ладонью по её влажной щеке. — Всё обойдётся.

Ещё в сумерках телега тронулась в путь. Как только выехали за ворота, Хомуня потряс за плечи задремавших княгинь.

— Вставайте, княгинюшки-голубушки, отряхайтесь. Садитесь рядом со мною. И помните: будут вопрошать, кто вы еси, отвечайте: крестьянки с села Берестово. В Киев на торг хлеб возили продавать.

Первая застава ожидала их за Софийскими воротами. Телегу обступили здоровенные кузнецы. Грозно, с подозрительностью всматривались они в проезжих.

— А, мних Иаков! Летописец знатный! — узнал один из кузнецов. — Что, во град ездили, богомольцы? По какому ж такому делу?

— Княгиню Гертруду с чёртом венчали! — выпалил Хомуня.

Кузнецы дружно захохотали, хваля его за удачную шутку. Жестокую и нравную княгиню не любили в Киеве, особенно за её тягу к латинству.

— Ну, потешили, монахи, Божьи люди! — держась за живот, громко смеялся молодой кузнец в высоком шишаке и серой свите, с заткнутым за пояс топором. — Езжайте!

Гертруда сидела ни жива ни мертва. Когда возок съехал вниз с Горы, она злобно ударила Хомуню в бок, прошипев:

— Скотина! Да как ты смеешь?!

— Зато вопрошать боле не стали. Но гляди наперёд. Вон у тына новая застава, покруче. Ага, гончар Онфим! Как бы не признал меня. — Хомуня глубже натянул на голову куколь. — Говорить с ним ты будешь, брат Иаков.

— Стой!!! — раздался грозный окрик. Княгиня Анна испуганно вскрикнула.

— Чего пугаешь?! — возмутился Иаков. — Видишь, жёнки тут.

— Чьи будете? — просунулся в возок огромный краснорожий детина.

Крестьянки мы, с Берестова, — сухо отмолвила Гертруда.

— Ага, и ты, востренькая, и ты, чёрненькая, — окинул их взглядом детина. — Сладки, бабоньки. А то что за чучело? — указал он на жавшегося к стенке отца Мартина.

— То скопец, немой, с монастыря нашего, — пояснил Иаков.

— Вы, стало быть, Божьи мнихи. И бабы с вами? — загоготал детина.

— Подвезти упросили. Вишь, дороги-то замело.

— Ну, что ж. Езжайте. Да помолитесь за нас.

— И за князя Всеслава тож. Да пошлёт ему Господь удачу! — подсказал другой мужик.

— Чёрт за него помолится! — сквозь зубы злобно прошипела Гертруда.

Возок выехал за тын, Иаков подхлестнул коней. Княгини, облегчённо вздохнув, переглянулись.

В этот миг Гертруда поняла: они с Анной будут теперь подругами, самыми близкими и сердечными. Ничто так не сближает людей, как несчастья и беды, как совместно пережитые невзгоды.

Они ехали по снежным кручам, уже спокойные, улыбающиеся. Гертруда приподнялась, обернулась и замахала рукавицей, задорно, со смехом, крича:

— Князь Всеслав! Прощай, оборотень! Кончилась над нами власть твоя!

... Всеволод встретил их у ворот Переяславля.

Был он мрачен, лишь кивнул в ответ на приветствие Гертруды, сухо обнял и расцеловал обеих княгинь, перекрестил, коротко поблагодарил Хомуню и Иакова.

Отца Мартина велел гнать в шею, правда, отсыпал ему серебра из скотницы. Как знать, может, пригодится ему когда-нибудь поддержка латинских попов. Прелат обрадованно тряс головой, а Всеволод насмешливо смотрел на стыдливо потупившую взор Гертруду, словно говоря: «Вот видишь, княгиня, кого ты слушалась. Какая ж мразь и ничтожество этот поп!»

После Гертруда рассказывала ему, сидя в горнице:

— Голь совсем обнаглела! Управы на неё никакой! Ух, добраться б до них! Всех бы под меч!

Она грозила невидимым врагам кулаком.

— Излишне перегнули палку киевские бояре. И Изяслав, твой муж, во всём им потакал, — елейным голосом ответил ей Всеволод. — Резы брали великие, разорили многих купцов и ремественный люд. Вот и дождались лиха на свои головы. Во всём мера нужна, княгиня.

— Мера?! Да с ними чем ласковей и мягче, тем они наглей! Видел, в чём я приехала?! В овчине вонючей, дымом пропахшей! Вот до чего дожила! — продолжала гневаться Гертруда.

Её радость обретения свободы схлынула, она ругалась и грозила, ненавидела и жаждала мщения!