Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 46)
— Тогда, — торжественно изрёк Святослав, подняв руку. — Дай роту, что ни ты, ни дети твои не пойдут боле ратью на мою землю и на земли сынов моих!
— Клянус! — Хан приложил длань к сердцу и наклонил голову.
— Вот и лепо, хан. Пущай же дружбу нашу скрепит женитьба сына моего. — Святослав на миг задумался. — Олега, на твоей дочери. Бают, дочь у тя вельми красна. Правда ли?
Осулук снова склонил голову.
«Этот каназ — умный, сильный. С ним лучше иметь мир, — думал хан. — Хорошо, что так вышло. Но проклятые урусы! Осулук скрипнул зубами от злости. — Вы ещё захлебнётесь в своей крови! Я клянус!»
Он сдержал себя, через силу любезно заулыбался и рассыпался в похвалах Святославу и его сыновьям.
Глава 47
В ПОЛОНЕ У ЧАРОДЕЯ
Отшумели, отгремели битвы на русских просторах. Восвояси утекли остатки разбитых степных орд, лишь редкие ертаулы тревожили иной раз южное пограничье. Первый снег падал на землю, летал в воздухе, подгоняемый ветром. Днепр Славутич грозно дыбился белыми гребнями волн, гневался у подножий киевских гор, ревел, как стреноженный конь-тарпан[257].
Жизнь в стольном граде мало-помалу возвращалась в привычную колею — закурились дымки над ремественными хатами, загремели молотами кузнецы, оживилось торжище. В просторных палатах Ярославова дворца расхаживал князь Всеслав. Кружилась у князя голова от сумасшедшей удачи. Надо ж, давеча ещё сидел в сыром, тёмном порубе и клял судьбину, а нынче мучители его и клятвопреступники разбежались кто куда, а он, в дорогой ромейской хламиде, в расцвеченных серебром сафьяновых сапогах, в горлатной шапке[258] на голове уселся на «злат стол»! Порой бередили душу Всеслава сомнения, сумрачно смотрел он из окон за Днепр, в сторону Чернигова, где обретались братья согнанного со стола Изяслава, но там всё вроде было тихо. И уходили, истаивали беспокойство и страх. С ним — верная полоцкая дружина, за него — все кияне: ремественники, холопы, купцы. Правда, ещё сильней, чем родичей-князей, боялся он бурлящего чёрного люда, но знал: они, чёрные люди, покуда стоят за него. Сами выкликнули на вече, сами вывели из поруба и сбили с ног тяжкие оковы, сами посадили на стол.
В переходах несли охрану полочане с бердышами[259] на плечах. Эти никогда не подведут, в этих Всеслав был уверен полностью.
Особо охранялся бабинец, там под запорами сидели жёны и дочери Изяслава и Всеволода.
Мрачно и тихо было в бабинце. Опустив головы, со вздохами ходили по дощатым плитам молодые женщины, долгими и страстными молитвами старались они облегчить свою долю полонянок. Одна Гертруда не молилась и не стонала, лицо её пылало гневом, поздними вечерами она простаивала у окна, шепча:
— Сбежали, трусы! Скоты!
В памяти её возникали растерянный Изяслав и испуганный Всеволод. Их обоих винила она во всех бедах. Сами утекли, а её бросили здесь на позор, на унижение! Видела Гертруда, как похотливо пялились враги на её пышную грудь, оценивающе причмокивая языками, вспоминала, как сам Всеслав входил порой в её покои, как становился, широко расставив ноги, посреди каморы, смотрел на неё и жадно, по-волчьи, облизывался. Что-то останавливало проклятого оборотня, видно, побаивался-таки он, не был до конца уверен в своей дерзкой безнаказанности.
Рядом с Гертрудой маленькая дочь, княжна Евдокия. Она такая крохотная, что порою почти не видна посреди складок пышных широких платьев матери. Здесь же и половчанка Анна, молодая жена Всеволода, тихая, малорослая, незаметная. Возле неё почти всё время находилась полоцкая княжна, супруга угорского принца Гезы.
Половчанка почти всегда вызывала у Гертруды раздражение. Надо же, сподобил Господь притащиться ей из угров с двумя малыми чадами в такую лихую годину! Верно, порешила погостить у племянничка, выпросить у него помощи для своего муженька. На деле же вышло иначе. Не поглядел Всеслав, что тёткой ему приходится Софья Изяславна — всадил вместе с сынами под стражу в бабинце.
Изяславна была рябой толстомордой полной жёнкой, уже немолодой. Властолюбивая и богомольная, жаждала она увидеть Гезу на престоле святого Стефана, а себя — в украшенной золотом и самоцветами диадеме. Кстати, сам Геза приходился Гертруде родным племянником — его мать Рихеза была старшей сестрой киевской княгини.
Сыновья Изяславны и Гезы — отроки восьми и семи лет, вертелись возле матери. Старший, Коломан, кривой, хромой и горбатый уродец, худой, черноволосый, уже не в первый раз в Киеве, всё здесь ему знакомо, он забавляется игрушечными деревянными кониками и матрёшками и почтительно называет Гертруду «великая княгиня».
Со времени полонения эта «великая княгиня» стала возмущать Гертруду, однажды она не выдержала и надавала обоим королевичам подзатыльников. Альма, толстый и круглолицый весь в мать — громко захныкал, а Коломан злобно осклабился, забился в угол и, размазывая по щекам слёзы, долго смотрел на неё единственным глазом, затравленно, как волчонок. Гертруде показалось, будто что-то лукавое проскользнуло в уродливом лице старшего королевича.
Вечером, когда княгиня готовилась ко сну и привычно взбивала подушку, из-под неё вдруг выпрыгнула огромная жаба. Гертруда, не выдержав, дико завизжала, отскочила в сторону и затопала ногами от омерзения. В покой вбежали перепуганные стражи и челядинки.
Держась за сердце, Гертруда хрипела и указывала на постель.
«Это они, крулевичи! Надо же, какую учинили гадость! Ну и всыплю же вот им!» — Гертруда долго стояла у стены, сжимая руки в кулаки. Краска стыда и гнева заливала ей лицо. Как же так: она, киевская княгиня, не испугалась ни Всеслава, ни половцев, ни дикого зверя, а вид какой-то жалкой лягушки поверг её в ужас?! Ох, и достанется горбуну и его братцу!
Гертруда быстро оделась, завернулась в долгий малиновый плащ и резко распахнула дверь опочивальни. Королевичи, подсматривающие в щель, едва успели отскочить.
— Ах, мерзавцы! — вскричала Гертруда. — А ну, ступайте сюда сейчас же! Выпорю обоих! Да как вы посмели!
Она ухватила паробков за шиворот и втолкнула в покой.
— Ну?! — грозно уперев руки в бока, вопросила княгиня. — Кто из вас закопёрщик? Кто придумал гадину мне в постель засунуть?!
Королевичи молчали.
— Что ждать от вас, полоумных! — возмущалась Гертруда. — Токмо пакостить и способны! Вот вам, вот, негодяи!
Она хлестнула сначала Коломана, а затем Альму по щеке. Коломан невестимо как сумел уклониться от второго удара и отпрыгнул к окну. Он увидел на подоконнике забытую всеми жабу, сжал её в ладони и, когда разгневанная Гертруда потянулась к нему, норовя ударить, засунул жабу в широкий рукав княгининого платья.
Гертруда завизжала от отвращения. Она всё никак не могла вытряхнуть из рукава гадкое земноводное, а королевичи прыгали вокруг неё, уродливо кривлялись и злорадно подсмеивались. После, под шумок, когда сбежалась челядь, они юркнули за двери.
Поутру Коломана и Альму пожурили, но бить не стали. Негоже всё-таки было наказывать розгами королевских детей, возможных наследных принцев короны святого Стефана. Гертруда простила баловников. Она стала подолгу гулять с королевичами по саду, читала молитвы из своего требника, играла с ними, стараясь забыться и отвлечься от тягостных, тоскливых дум.
Софья Изяславна вместе с дочерью Всеволода, Янкой, занималась вышиванием, долгие часы проводили княжны в кропотливой, тягучей работе, выходили из-под их рук красочные воздухи[260] и покрывала. Анна, как дитя, любовалась затейливыми узорами, улыбалась, княжны дарили ей своё шитьё, чему половчанка была несказанно рада.
У Гертруды не лежала душа к работе, в мыслях она рвалась отсюда, из этих опостылевших жестоких стен. Маясь от безделья, она пробовала обучать русской грамоте угорских королевичей. Показывала им свою знаменитую Псалтирь с красочными миниатюрами, рассказывала о своей матери Риксе, которая одной из первых в Европе стала вести рочник, куда заносила короткие погодные записи. И странным казалось Гертруде: тщедушный Коломан, по-прежнему злобившийся на неё, проявлял к её рассказам живой интерес. Он быстро и хорошо осваивал русскую грамоту, кроме того, бегло говорил по-немецки, знал уже и латынь, и греческое письмо, тогда как Альма, любимчик Изяславны, едва мог прочесть слово.
Гертруда бранила его за нерадение, а толстая рябая Софья Изяславна лишь посмеивалась и удивлённо пожимала плечами.
— Да на что ему грамота? Крулём будет, — говорила она. — А Коломану, по слабости здоровья, идти в епископы. Вот пусть и учит.
Быстро надоедали Гертруде шкодливые королевичи, гнала она их прочь. Иногда ей разрешали выйти во двор, под бдительным оком стражи бродила она по саду, слыша скрип снега под сапогами и с тоской взирая на высокий тын. Скоро ли кончится это её заточение?
Страха не было, она понимала: Всеслав боится что-нибудь с ними сотворить, держит их как залог мира со Всеволодом и Изяславом. Да и то... Не поганый же какой, родич. В мире всё переменчиво, зыбко, сегодня Ярославичи ему — враги лютые, а назавтра, может статься, окажутся соузниками. Тяжело вздыхала Гертруда, раздражали её бездеятельность и покой. Со стражами стала она вести себя дерзко, ходила перед ними, красовалась в лучших нарядах, через силу улыбалась, подмигивала. Полочане мрачно отводили глаза: князь запретил им даже думать о грехе.