Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 41)
Но тотчас же одёргивал себя Всеволод. Не его доля — те девы, он — князь, и княгиня его должна быть тоже не простого, но знатного и богатого рода. Всё чаще взор Всеволода обращался на юг, в бескрайние половецкие степи, и понимал он: надо крепить мир на русском порубежье, нужны тесные соузы с мирными половецкими коленами, нужно входить в степной мир, в степную жизнь, становиться там своим, близким, необходимым...
Средь зимы на берега Донца в дальний путь отбыло из Переяславля пышное посольство. Хану донецкой орды Осеню везли богатые дары — скору[251], мёд, ожерелья, ткани с дорогим узорочьем, золотые блюда и много другого добра. Посольство правил боярин Ратибор. Предлагал он хану мир, дружбу и просил для своего князя руки его дочери.
В начале весны Переяславль наводнили всадники в мохнатых бараньих и лисьих шапках, в панцирных коярах и доспехах из кожи, в сафьяновых сапогах, богато отделанных серебром, плосколицые и узкоглазые. Половецкие смуглые девы с бедовыми чёрными глазами, весёлые и смешливые, сменили строгих чопорных приближённых жешцин покойной княгини. И сразу — шум, гам пришёл на княж двор, к великому неудовольствию Всеволода. Но он терпел, как терпел и ярость маленькой Янки, которая, гневно стуча ножками в ромейских сандалиях, выговаривала отцу:
— Стыд, позор! На поганой женишься, князь! Мать была царевна, высокого рода, дочь императора, бабка — крулевна, а ты? Почто нисходишь до грязи такой, до смрада вонючего?! Не нашей веры она, не нашей крови! Что, добрых невест не сыскать на свете?!
Всеволод сердился, запирал дочь в её покоях, но всё было тщетно — бурлила в Янке горячая греческая кровь.
Владимир — тот отнёсся к женитьбе отца спокойно — он был старше сестры и многое в свои годы уже понимал. Вдумчиво и холодно выслушал он отцовы слова.
— Степь надо утишить, умирить, сын. Пусть хоть одно колено, одно племя будет соузно и мирно Руси. Когда-нибудь пригодится нам хан Осень со своими ордами, крепко пригодится. Неспокойно теперь стало на земле нашей. — Всеволод подавил тяжёлый вздох и развернул перед сыном широкий свиток пергамента, испещрённый красными, чёрными, синими красками. Внизу голубел, врезаясь берегами в серую телячью кожу, Эвксинский Понт, выше широкой синей жилой извивался Днепр, красной полосой были очерчены границы Переяславской земли.
— Великая сила у половцев, — говорил Всеволод. — Населили они всю степь от Дона до Дуная. Смотри вот. В луке Днепровской обитают половцы лукоморские, выше — по обоим берегам Днепра у порогов — живут половцы приднепровские, главный хан у них — Тогорта, кочевья их тоже прилегают к нашим землям. За Орелью — половцы заорельские, кочуют они между рецами Орелью и Самарой. В степях между Донцом и Торцом сидят орды нашего будущего родича, хана Осеня — это половцы донецкие. Но самые лихие и опасные из них, сыне, те, которые обитают на Дону, донские. Оттуда, с Дона, ходил жечь наши города и сёла проклятый Искал, чтоб он изжарился в аду, там и теперь зарождаются набеги, злоба дикая, там собираются в кулак толпы бешеных всадников. Тяжело с ними сладить, одному Переяславлю не выстоять. Вот потому и нужны нам, сын, друзья в степи. Ненадёжные, конечно, половцы друзья, но куда денешься? Иных там не найти.
Всеволод свернул и спрятал обратно в ларец пергамент.
— Разумеешь, сын? — с беспокойством посмотрел он в серые задумчивые глаза Владимира.
— Да, отче. Чую правду в словах твоих, — тихо отозвался вдруг враз побледневший Владимир.
— Знаю: свадьба моя тебе и Янке не в радость. Потому неволить не буду. Не хочешь оставаться — поезжай в Смоленск.
— Да, отче, — так же тихо ответил Владимир.
Он всё прекрасно понимал, во всё вникал, но не лежала у него душа к этой весёлой, радостной суете на переяславском дворе, злили его нагловатые, бойкие половчанки — служанки ханской дочери, чернокосые, все в цветастой зендяни, в браслетах и ожерельях. И всюду злато, сребро, возы разноличного добра.
Перед самым отъездом увидел Владимир будущую мачеху. Была невеста князя Всеволода невелика ростом, гибка, как лань, ходила осторожно, мягко, по-кошачьи, имела тёмные раскосые хитроватые глаза, маленький лоб, приплюснутый небольшой нос с горбинкой. Алые ярко накрашенные уста её были чувственны и нежны. Накануне половецкую княжну крестили, получила она строгое христианское имя Анна.
«Почитай, первая половчанка крещёная, — подумал Владимир. — Может, так и надобно — окрестить их. Да нет, — тотчас же отверг эту мысль молодой князь. — Крести, не крести — всё едино, будут новые набеги, новые рати. Если сами христиане вон какое зло творили в Полоцкой земле, то что ждать от половцев? Какой добрый пример показываем мы им — дерёмся, грызём друг дружку, рушим дедовы заветы, преступаем роты!»
Быстро мчал Владимира верный конь по днепровским кручам. Вздымались ввысь комья жирной земли, зеленеющая трава пригибалась под порывами южного вешнего ветра, шумели могучими кронами высокие сосны.
Спешил молодой князь в Смоленск, ждали его новые большие дела.
Глава 40
КРОВАВАЯ АЛЬТА
Как в воду глядел Всеволод. Едва наступила осень, из глубин степи, с Дона, рванулись на переяславские сёла и городки свирепые половецкие полчища. Опять горели крестьянские дома, сотни трупов покрыли землю. Половцы не щадили никого — брали в полон только самых сильных мужчин и красивых молодых женщин. Остальных безжалостно рубили саблями, кололи копьями, расстреливали из луков. Вёл половецкие орды на Русь старый враг Осулук, а указывал ему путь возмужавший и вконец озлобившийся солтан Арсланапа.
Перерубленное саблей лицо его внушало ужас, он хрипел от ярости, брызгал слюной — ничто, казалось, не могло утолить его ненасытную и неистребимую жажду мести. Рвался солтан, с трудом удерживаемый верным слугой Йоширом, на Русскую землю, мечтал он повстречаться в поле, сойтись в смертельной дикой рубке с кровным своим врагом — сакмагоном Хомуней. Сколько страсти и огня вложил бы он в удар острой харалужной сабли! Хищно выискивал степной ястреб добычу.
...Всеволод едва успел вывезти из Переяславля в Киев молодую жену и дочь. Анна тряслась от страха, липла к нему, князь вёз её, усадив на коня впереди себя, чувствуя, как дрожит её упругое юное тело.
— Арсланапа — враг моего отца и твой враг! — говорила она дорогой. — Я боюсь его! Он злой! А хан Осулук — старый лис. Хитрый, коварный. Никто никогда не знает, что у него на уме.
Анна уже неплохо говорила по-русски, правда, иногда никак не могла подобрать нужного слова и, смеясь, щёлкала пальцами.
...Наскоро собирали братья Ярославичи дружины и полки. Примчался на подмогу со смолянами и молодой Владимир. Хмурым сентябрьским утром выступили русские рати, конные и пешие, через Днепр на Левобережье. Стан они разбили на речке Альте неподалёку от Переяславля.
За рекой видны были шатры, юрты, слышался рёв верблюдов, скрип несмазанных телег. Раскинулся в Заречье огромный половецкий лагерь.
Князья мрачнели, обозревая с вершины прибрежного холма неисчислимую вражью рать.
Изяслав как старший пригласил братьев и бояр на совет в свой шатёр, поставленный на круче над самой излукой.
В полном боевом облачении, сняв только шеломы с кольчужными бармицами, расселись трое князей друг против друга на дорогих коврах. Рядом с ними расположились сыновья и воеводы.
— Самый час обдумать, как быти. Мыслю, на правое крыло стану я с киянами, — молвил Изяслав. — Чело пущай брат Всеволод займёт со Владимиром и смоленской дружиною, левое же крыло — тебе, брат Святослав. У реци и повстречаем ворогов.
— И тако и будем стоять, покуда половчане стрелами нас, яко зайцев, не перебьют?! — с раздражением выпалил Святослав, багровея от гнева. — Нешто[252] не разумеешь — в степь идти надоть! Как на торчинов ходили!
Хоть и учил Святослав сыновей своих терпению, сам не утерпел, не выдержал, не просто возразил он сейчас Изяславу — слушать отныне не хотел его более!
Изяслав сразу как-то потускнел, потерял уверенность, смешался.
— Как же быти? — спросил он, беспокойно оглядывая своих бояр.
— Не горячись, брат, — вполголоса обратился к Святославу Всеволод, старающийся, несмотря на то что именно его земли грабили половцы, сохранить хладнокровие и рассудительность. — Мы сторожи наладим, не нападут сыроядцы внезапно. Готовы отразить их будем.
Но Святослав ни с кем уже не желал советоваться.
— Ты, Изяславе! — гремел он. — Не разумеешь вовсе дела ратного! Выдал пешцам своим щиты худые да брони ржавые! Скуп стал без меры! Тебе ль учить мя топерича?! Чую, не бывать мне с вами, братья, удачи. Иду со дружиною в Чернигов!
Всеволод пытался удержать Святослава, но тот, резко оттолкнув его длани, быстро встал и вышел из шатра. Примеру его последовали сыновья, за ними направились черниговские бояре, после покинули великокняжеский шатёр и переяславцы. В одиночестве остался сидеть на кошмах изумлённый и вконец растерянный Изяслав.
— Не к месту, не ко времени замыслил, брат, — с горечью говорил Всеволод Владимиру, когда они, проверяя посты, неторопливо объезжали прибрежные холмы и овраги. — Что теперь делать, ума не приложу.
— Но как же так, отче? Скажи, почто стрый Святослав столь гневлив был?! Почто безлепицу[253] такую баил?! Будто в степь топерича нам идти надоть?! И почто рати порешил увести?! — в недоумении, разводя руками, забросал отца вопросами Владимир.