Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 43)
Неподалёку в скрюченной позе, с искажённым злобой лицом возлежал половецкий воин, поражённый в живот длинной стрелой. Руки его, уже холодные, сжали в предсмертной судороге древко стрелы, пытаясь, видно, вырвать её из тела. Но не успел половец, смерть опередила его и словно надела страшную маску на лицо, изуродованное глубокой раной. Хищные острые зубы степняка выставились наружу и, казалось, ещё могли заскрежетать в лютом остервенении.
В двух шагах от половца валялась отрубленная рука, плавающая в багровой луже крови. Здесь же, обхватив друг друга в смертельных объятиях, застыли два воина, русский и половец. Вдали, в глубине поля выставлялся обломок некогда длинного копья и чуть заметно покачивался, будто живой, под порывами ветра.
Внезапно послышался едва уловимый шорох, и один из воинов, доселе хранивший гробовое молчание, издал глубокий вздох и зашевелился. Вот он приподнялся на локте, опасливо поглядел по сторонам; с трудом, опираясь на огромный прямоугольный щит, встал и, шатаясь и тяжело, с присвистом, дыша, побрёл к видневшемуся вдали в закатных лучах берегу реки. Левая рука его бессильно повисла вдоль туловища, из плеча тонкой струйкой текла кровь, шлем на голове был весь покорёжен и изломан. Наверное, только по изорванному в клочья дорогому плащу да панцирному нагруднику можно было узнать в этом воине со всклокоченной чёрной бородой, некогда холёной, а теперь растрёпанной на ветру, видного черниговского боярина Яровита.
Когда отходили с поля грядущей сечи полки Святослава, упросил он князя оставить его здесь со своими людьми, помочь дружинам Изяслава и Всеволода. Не разделял боярин мыслей и чаяний своего князя, а в лихой час хотел показать всем, и в том числе Изяславу со Всеволодом, что не такой он, как прочие черниговские были.
Святослав равнодушно усмехнулся и отпустил его. Едва успел Яровит воротиться в лагерь, как налетела на его маленький отряд озверелая орда. Долго рубились при свете факелов, сильный удар сбил Яровита с коня, он упал на полынное поле и больше уже ничего не помнил.
Очнулся боярин от острой, колющей боли в плече. Долго лежал, собирался с силами, смотрел на хмурое вечернее небо. Раненое плечо сильно кровоточило, малейшее движение причиняло резкую боль.
Обмыв рану речной водой и кое-как перевязав её обрывками плаща, боярин в раздумье опустился на землю. Чёрные глаза его выражали тоску и обиду на горькую судьбу, но порой в них неожиданно вспыхивали живые искорки, думал он, что теперь ему делать и как бы поскорей пробраться к своим.
«Вот так, один посреди убиенных, — с грустной улыбкой подумал он, оглядывая поле. — Надо, однако же, коня где-то искать».
Он устало поднялся с земли и медленно пошёл по полю, опасливо озираясь. Ни единой души живой, трупы и трупы.
Яровит с отвращением пнул лопавшуюся под ноги отрубленную половецкую голову в аварском шеломе и отогнал от себя обнаглевшего жирного ворона, который так и норовил сесть на раненое плечо. Закрыв в отчаянии ладонью лицо, боярин свернул в небольшую рощицу и...
— О, Боже, Ты всемогущ! — не удержался он от радостного восклицания, увидев перед собой низкорослого степного конька, спокойно жующего жухлую траву.
— Нет ли кого рядом? — Яровит огляделся. — Слава Всевышнему! Верно, этот конь от табуна отбился или хозяина в сече потерял.
Почуяв незнакомца, конёк злобно заржал. Яровит подошёл к нему и погладил здоровой рукой по густой чёрной гриве.
— Дикий, необъезженный, на него и сесть-то трудно будет. И седла нет на коне. Половцы ведь без сёдел скачут.
С превеликим трудом он забрался на сопротивляющееся животное, но проклятая скотина яростно забила копытами и понесла, норовя сбросить вершника. Несколько раз Яровит был близок к земле, перед глазами его качалось небо, колыхались степные травы, мелькали придорожные камни и кочки. Всё же кое-как ему удалось удержаться верхом на коне. Изрубленный шелом остался лежать неведомо где, плечо нестерпимо заныло, ладонь здоровой правой руки стёрлась в кровь от поводьев, которые натягивались и врезались в кожу. Наконец, конёк устал и нехотя подчинился всаднику.
На землю спустилась ночь. Яровит осмотрелся по сторонам: вокруг простиралась бескрайняя степь, на небе чуть заметно мерцали тусклые звёзды. Внезапно начался дождь, тяжёлые, холодные его капли неприятно ударили в лицо.
С трудом определив, куда ехать, Яровит перевёл конька на рысь.
Наутро впереди показались хорошо знакомые воды Днепра. Яровит вымученно улыбнулся: «Вроде выбираюсь».
Подъехав к реке, он спешился, умылся и жадно напился чистой, прозрачной воды. Когда поднял голову, вдруг послышался ему за спиной отдалённый непонятный гул. Нахмурив чело, боярин резко выпрямился. Вдоль берега со свистом и улюлюканьем нёсся большой половецкий отряд.
— Тьфу, дьявол! — Яровит оставил конька у деревца ивы и стремительно юркнул в камышовые заросли. Вынув из-за пояса нож, он срезал стебель камыша, изготовил длинную трубку для дыхания и нырнул в Днепр.
Половцы промчались где-то совсем близко, Яровит почувствовал даже, как лошади их вспенили воду. Долго сидел он в холодной воде, дыша через камышовую трубку; наконец, обратившись мыслию к Богу, вынырнул. К великой радости своей, он узрел, что опасность миновала, степняки умчались вдаль, а конёк его всё так же стоит возле ивы. Облегчённо вздохнув и набожно перекрестившись, Яровит снова вскочил на него и ударил по бокам боднями.
— Скорее, пошёл!
Конёк галопом ринулся через плавни. Перепуганная стая уток с громкими криками взмыла ввысь.
Глава 43
«ПУСТИ МЯ НА РАТЬ!»
Слышь, дядя, пусти мя на рать! — упрямо молил Талец. — С погаными биться хощу!
Яровит, бледный и уставший после долгой тряски верхом, сидел в обитом бархатом кресле. Старик-знахарь осматривал у него на оголённом плече рану, протирал её смоченной горячим отваром из целебных трав тряпицей. Боярин слегка .морщился от боли, стискивал зубы, смотрел на полное отчаяния лицо Тальца, на его округлившиеся плечи, сильные сжимающиеся в кулаки длани.
«А в самом деле, — подумалось Яровиту. — Не пора ли?»
Но гнал от себя боярин эту мысль — вдруг что случится с парнем? Некому будет тогда оставить после себя дом, вотчины, накопленное богатство. Истает всё, пойдёт прахом, перейдёт в чьи-нибудь скользкие, ненадёжные руки.
— Говорил уже, — строго перебил он Тальца. — Нечего тебе там делать. А если какая лихая стрела? Или под саблю попадёшь, сложишь свою буйную головушку?
— Но, дядь, я ведь большой уж. Не бойся, не попаду. Многому выучился у ратников бывалых. Ты уразумей: отца, мать, сестру мою, братьев поганые сгубили! Отмстить хощу ворогам окаянным! За кровь родимую, за хаты пожжённые!
Уже не мольба, но отчаянная, дерзкая решимость слышалась в словах паренька. Яровит, чуть прищурившись, окинул его пристальным взглядом, вдруг рассмеялся и, качая головой, сказал:
— Ну ладно. Так и быть. Ступай, готовься. Кольчугу вычисти, шелом, бутурлыки не позабудь. Саблю наточи поострей. И поспеши: ко князю пойдём.
Знахарь наложил на плечо Яровита повязку, промолвил:
— Рана твоя, боярин, глубока, но неопасна. Две-три седьмицы — и зарубцуется. Ещё походишь на рати. Но ныне идти тебе со дружиною не след.
Яровит коротко поблагодарил старика, сунул ему в руку калиту со сребром и проводил до двери.
После велел челядинцу принести лучший кафтан, саженный жемчугами, алую шапку, пояс из серебряных наборных пластин, индийскую саблю-хорасан с синеватым просверком.
Боярин торопился на княж двор.
...Полным ходом шли в Чернигове приготовления к выступлению на половцев. Княжеские сыновья и воеводы сновали по улицам и площадям, набирая людей: простых ремественников, купцов, смердов — в пеший полк. Ратша, как всегда, весёлый и задорный, лихо спрыгнул с коня и бегом метнулся к крыльцу княжеских хором.
— Княже Святослав! — закричал он. — Рати собрали мы! Удальцы самые что ни на есь! Ух, учиним поганым!
Он потряс в воздухе кулаком.
На крыльцо вышел Святослав, а вслед за ним хмурившийся встревоженный Хомуня.
— Всего три тыщи набрали ратников, князь, — сказал он. — С этаким воинством трудно будет нам осилить поганых.
— То ничего, друже. — Святослав улыбнулся. — Зато экие молодцы, поглянь! Орлы! Да с таковыми горы своротить мочно! Нет, Хомуня, не под силу никоему супостату землю нашу покорить!
— Вижу, задумал чегой-то ты, княже. — Хомуня взглянул на сдвинутые брови и плотно поджатые губы Святослава. — Хитрость некую измыслил. Может, скажешь?
— После, сакмагон. Гляжу, ты не прост. Угадал-таки, — дружески хлопнул его по плечу князь. — Не зря в лазутчиках у Всеволода ходишь.
Весело тряхнув кудрями, на всход вбежал Ратша.
— Вой и дружина на площади вечевой собрались. Тебя ждём, княже, — коротко доложил он.
— Погоди. Сторожа покуда не воротилась. Ишь, борзые!
— Ну дак я... Я тогда... К Милане... Мочно? — Молодец, всегда такой дерзкий и смелый, вдруг осёкся, стал говорить, запинаясь, словно с трудом ворочая языком.
— Мочно. Ступай. Токмо гляди, невдолге чтоб. — Князь наигранно нахмурил брови. — Сыскал тож часец за девкою бегать!
— Зришь, Хомуня? — обернулся он к сакмагону, когда Ратша, звеня боднями, исчез в долгом переходе. — Удалые у мя ратники. И девки такожде. Прямь полевицы[254], аще что, и за лук, и за саблю берутся, не токмо вышиваньем да молитвами живут.