Олег Яковлев – Ромейская история (страница 36)
– Спаси тя Бог, Иванко! – прохрипел князь, отплёвываясь и стуча зубами. – Ну и угораздило ж нас!
– А кажись, проходит буря-то! – Порей указал на небо.
И в самом деле, грохот волн словно бы стал потише, ветер уже не с такой силой свистел в ушах, серое небо чуть посветлело.
Как только море немного успокоилось, князь Владимир велел собрать на совет воевод и начальников уцелевших ладей.
Явился раскосмаченный, промокший насквозь Вышата, поклонился князю и, указывая на берег, выпалил:
– Тамо ладьи разбило. Много наших… на брег выбросило. Я к им! Не брошу! Не поминайте мя лихом!
Владимир пытался остановить его, но Вышата, ни мгновения не раздумывая, сорвал с плеч дощатый панцирь, перемахнул через борт и стремглав бросился в волны.
– Куда ты?! Стой! – закричал князь, в бешенстве стукнув кулаком по перилам.
Не ведающий страха Вышата, вынырнув, вплавь заспешил прямо к белеющим вдали скалам. Плыл широко, вразмашку, пятная воду пенным крошевом. Иванко видел, как он, устало отряхиваясь, выбрался на сушу, прощально махнул им рукой и через мгновение скрылся среди валунов.
– Что делать будем? – хмурясь, спросил Владимир.
– Плыть на Русь, княже. Иного нет. Вышата, даст Бог, пробьётся посуху. А нам ко брегу не подплыть, ладьи разобьёт, токмо людей погубим. Да и то, народу на ладьях мало осталось, раненых, обожжённых много. Ничем мы Вышате не поможем, даже аще и на брег высадимся, – ответил Иванко, тяжело, с укоризной глядя на князя, который, кажется, только сейчас начинал понимать всю нелепость и безрассудность своей затеи.
…Около полудня следующего дня русские ладьи догнали корабли Каваллурия. Шторм тоже потрепал величественные дромоны, изрыгающие страшный греческий огонь, но всё же в сравнении с ними однодеревки Владимира выглядели просто жалко. Это, видно, придало обычно осторожным ромеям бодрости. В русов полетели горшки с горючей смесью; опять, как и в проливе, ладьи обволокло огнём. Горело всё вокруг – вода, дерево, одежда, сами люди с душераздирающими криками тщетно искали спасения от пламени.
И была ярость; Иванко после сам не мог понять, почему исчез вдруг страх перед греческим огнём, и не у одного него. Охваченные каким-то единым бешеным порывом, ринулись русы, мокрые, усталые, обожжённые, с чёрными от копоти лицами, на громады дромонов. Сверкали мечи, копья, пóроки со скрежетом вонзались в дощатые борта. И через завесу огня, через ощетиненные копья и калёные стрелы, в отчаянной решимости лезли русские воины, вчерашние пахари, рыбаки, бортники на высокие борта, с топорами, секирами, мечами в руках, круша строй оторопевших, сбившихся в кучу ромейских гоплитов.
Напрасно стратиг Каваллурий злился и изрыгал проклятия, напрасно грозил страшной смертью обратившимся вспять, – порыв русов подобен был шторму, грохоту стихии, урагану, сметающему корабли и вздымающему бурные волны.
Вот уже захвачен русами один дромон, второй; третий загорелся, вспыхнул на фоне серого хмурого неба ярким пламенем, как гигантский смоляной факел.
Стратиг Каваллурий в бешенстве бегал по палубе. Вокруг него падали один за другим воины – копейщики, метатели огня, гибли целые турмы и друнги.
Словно чувствуя каждой частицей кожи, что вот сейчас всё – конец, поражение, позор, Каваллурий с горьким осознанием безысходности повёл оставшихся в живых, оробевших гоплитов на последнюю схватку. Но не было у ромеев того порыва, той дерзости, что вела в сечу их яростно-смелых врагов. Гоплиты отступали, шаг за шагом, мгновение за мгновением, теряя людей.
Каваллурий уже давно заметил среди русов кряжистого седобородого воеводу в блестящем остроконечном шеломе. И казалось стратигу: вот если он одолеет в жарком поединке этого воеводу, то и ход боя повернётся по-другому, его люди ободрятся, пойдут в атаку и сбросят русов в море. Ни мгновения не колеблясь, коршуном набросился Каваллурий на седобородого. Иванко – а это был он – шатнулся посторонь, но успел подставить щит, принимая удар вражеского меча. Они закружили по скользкой палубе, мечи скрещивались со скрежетом, извергая искры. Иванко бил сильнее, ромей отступал, изворачивался, норовя ударить искоса, сбоку.
И удача, казалось, улыбнулась Каваллурию. Соскочила одна из пластин кольчужного оплечья Иванки, резкая боль сковала его руку, тёплая липкая кровь заструилась по панцирю. Но, стиснув зубы, взмахнул Иванко пораненной рукой. В удар этот вложил он весь остаток сил. С перерубленным наискось лицом ромей повалился на дощатый настил палубы, Иванко увидел даже, как зубы его свалились в горло.
Ещё что-то прохрипел Каваллурий, дёрнулся в предсмертной агонии, бессильно шевельнув холодеющими перстами.
Иванко стоял, прислонившись спиной к высокому борту, над бездыханным телом стратига, и только сейчас начинал чувствовать, как глухими толчками бьёт из ноющего от боли плеча алая кровь.
Взор его затуманился, видел он ещё, как бегут по палубе русские ратники, как отступают, бестолково суетясь, ромеи и как грозные дромоны, разворачиваясь, обращаются вспять.
Подбежал запыхавшийся, разгорячённый схваткой Порей. Подхватив медленно оседающего воеводу, он говорил, весь ещё в восторге от одержанной победы:
– Четыре дромона ихних захватили, один пожгли. Будут ведать силушку нашу. Ты, воевода, потерпи. Щас прямь на ладью, рану твою поглядим, перевяжем, да и в Русь поплывём.
– А Любар? Где он?.. Любар? Жив ли? – спросил воевода.
Лицо его свело судорогой от резкой боли, он бессильно опустил голову на плечо Порея.
– Любар? – Порей внезапно вздрогнул.
Только сейчас с ужасом подумалось ему: как же это он о Любаре во время шторма и боя даже не вспомнил.
– Всё в руце Божией, воевода. Ну да, может, и спасся. Плавает он хорошо, да и Вышата – воевода бывалый. Выдюжат.
– Жаль… Мы им… Не поможем ничем, – пробормотал теряющий сознание Иванко.
Последнее, о чём воевода успел подумать с сокрушением: не Вышата, а он должен бы быть сейчас там, на суше, и вести ратников многотрудными болгарскими дорогами.
Обессиленного, впавшего в беспамятство воеводу отнесли на ладью и бережно уложили на мягкие кошмы.
42
Тело под чешуйчатой бронёй изнывало от жары, нестерпимый зуд одолевал до дрожи в членах, крупные капли пота заливали глаза. Катаклон мокрой ладонью смахнул с лица непрошеную влагу.
Впереди, сзади, сбоку – всюду окружала их сплошная завеса пыли, пыль хрустела на зубах, лица становились аж серыми, от зноя нечем было дышать. И была скачка – бешеная, беспощадная, как горячечный нервный надрыв, изо всех сил, с внезапной энергией страсти, с одной мыслью, одним желанием в голове – успеть, перехватить, не дать уйти.
Русы, около шести тысяч человек во главе с воеводой Вышатой, идут сейчас где-то болгарским берегом. Посланные истребить их отряды стратиотов гибнут один за другим. Дьявол, что ли, вселил силы в этих варваров?! Кевкамен злобно выругался. Почему-то ему вспомнился тот молодой дерзкий рус, Любар. Может, им снова суждено столкнуться друг с другом? Но на сей раз это будет не случайная встреча, и не разговоры станут они вести, а наступит час схватки, безжалостной, смертной, кровавой.
С моря подул лёгкий свежий ветерок, повеяло прохладой, и только теперь Кевкамен почувствовал страшную, сковывавшую мускулы усталость и ноющую тупую боль в спине. Сколько стадий неслись они, загоняя коней, по пыльным дорогам? Сразу и не ответишь.
Кевкамен оглянулся. Долгой змеёй растянулась по извивающейся тропе рать. В челе – когорта «бессмертных», посланные ему в помощь воины личной гвардии императора – катафрактарии, с ног до головы закованные в железо. И кони у них облиты бронёй, одни глаза недобро косят из-под намордников. О, как не завидовал Катаклон этим катафрактариям и их скакунам! На таком зное, и в тяжеленных доспехах! Тут не зуд, а кровавые ссадины покроют всё тело.
Навстречу из-за прибрежных курганов выскочил посланный вперёд лазутчик – болгарин, личный Кевкаменов слуга. В сжатой руке – нагайка, на голове – сбитая набок баранья шапка, дорожная вотола[137] вся перепачкана грязью.
– Тамо! – указал болгарин. – Под Варной они! Невдали!
Катаклон оживился. Он быстро перестроил войско: легион «бессмертных» поставил в центр, болгарских стратиотов – на крылья, к морю выслал отряд стрелков, приказав напасть на русов с тыла.
«Теперь они попадут в западню! – думал Катаклон с некоторым даже злорадством. – Будет чем обрадовать императора!»
Ладони патриция аж зазудели от нетерпения. Скорей бы налететь на этих русских варваров, вот так, вскачь, сминать их и рубить, рубить без пощады. Пусть знают, каково поднимать десницу на великую империю ромеев!
Помчали галопом, звонкий ветер плескал в лицо, у Кевкамена на душе стало вдруг легко, радостно даже, словно и не было тяжёлых часов многотрудной скачки, словно и боль в спине отступила, исчезла.
Вот они, русы, впереди, идут не торопясь, пешие, вот остановились, сомкнули щиты, ждут. Да, немного врагов на пути. И оборужены не все мечами и копьями, и ранены многие. Некоторые и в одних рубахах, без кольчуг. Тоже, воины! Да таких конница «бессмертных» растопчет вмиг!
Что произошло дальше, Катаклон не мог понять. Стена русов стала вроде прогибаться, поддаваясь натиску железных всадников, пятиться, но вдруг с единым яростным боевым кличем ударила, как натянутая струна, как пружина, как стрела, пущенная из печенежского лука.