Олег Яковлев – Ромейская история (страница 35)

…В сумерках, когда на востоке слегка зазеленело мрачное тёмное небо, ромейские суда уже вошли в гавань. На противоположном берегу виднелись огоньки костров – там находился русский лагерь. Император снова вызвал Феодоркана и велел построить корабли в боевой порядок.

41

Солнце над синей гладью Пропонтиды палило нещадно. Ночной ветер к утру утих, ни дуновения свежего ветерка не чувствовалось в раскалённом жарком воздухе. Марево обволакивало просторные гавани, ослепительные лучи били в глаза, вышибая слезу и мешая видеть свои и вражеские корабли.

Утром оба флота приняли боевое положение. Четыреста ладей русов длинной цепью загородили пролив, перехватив его от одной пристани до другой. Ромейские дромоны и памфилы неподвижно застыли в отдалении от них, в любой миг готовые отразить нападение или напасть сами. Тревожно тянулись напряжённые часы ожидания.

…Базилевс Константин Мономах из беседки наверху дромона наблюдал за стремительными перестроениями русских моноксилов.

На мгновение мелькнуло в голове: а если снова послать архонту гонца с мирными предложениями? Но Мономах отверг эту последнюю спасительную для жизни многих воинов, и своих, и чужих, мысль. Бесполезное занятие! Настал час проучить русов, в гордыне своей возомнивших себя непобедимыми.

Он из-под ладони взглянул на солнце: уже миновал полдень! Сейчас или никогда! Надо набраться решимости. И помнить, что ромеи не терпят побеждённых и трусливых императоров.

О, Господи! Помоги рабу своему!

Базилевс круто повернулся и решительно приказал Феодоркану:

– Повелеваю дромонам «Святой Евстафий» и «Архангел Гавриил» идти на русов! Приготовить камнемёты, копья, огонь Каллиника! Подать сигнал к бою!

Величественно и стройно, вспенивая воду, вынеслись из лагеря ромеев два больших дромона. На солнце сверкали грозные медные трубы, поднялся боевой крик, к небесам взмыли хоругви.

Гребцы дружно, в такт работали вёслами. Чуть покачиваясь на воде, дромоны плыли вперёд, рябь бежала клиньями по бирюзовой глади, огненные солнечные искорки метались по волнам, ударяя в глаза яркими вспышками.

В строю русских ладей стало заметно движение. Вот часть моноксилов отделилась от общего ряда и поплыла навстречу дромонам. Лёгкие подвижные суда русов, как птицы в небесной выси, стремительно полетели по воде, разделились надвое и в мгновение ока взяли оба дромона в плотное кольцо.

Базилевс до боли в пальцах вцепился в поручни. Сейчас он был уже не в силах ничего изменить, всё зависело от умения начальников кораблей. До слуха его доносились скрежет, грохот, крики. В проливе закипал яростный смертный бой.

…Воевода Иванко Творимирич выступал на совете против морского сражения. В конце концов, большинство русских ратников были простыми поселянами, призванными в ополчение и оторванными от пашни. Они и море-то увидели впервые, когда вышли на ладьях из устья Днепра. Дивились, как дети, морским раковинам, медузам и диковинным рыбам, каких никогда не водилось в родных северных реках. С таким войском один путь – высадиться на берег и принять бой на суше, под стенами города.

Иванко напоминал князю о погибшем сто лет назад под Константинополем флоте Игоря, о страшном греческом огне, об умении и опыте ромейских флотоводцев – всё было тщетно.

Владимир лишь презрительно усмехался и в ответ на слова воеводы говорил, что верит в свою счастливую звезду. Дескать, ещё в Новгороде прорицатели-волхвы предрекли ему славную победу. Не смутило молодого гордеца даже то, что сторону Иванки принял Вышата. Никого не захотел слушать князь, наутро он велел ладьям выплыть из гавани и по одной в ряд выстроиться в проливе. Так и стояли, изнывая под палящим солнцем, пока не двинулись уже после полудня встречь им вражеские дромоны.

Любара с отрядом в сто воинов Иванко отослал к Вышате – тот просил вспоможения, сетуя, что под рукой было мало опытных ратников.

Почему-то Иванко беспокоился за молодца, о себе же не думал совсем, был уверен, чувствовал каким-то внутренним чутьём – ничего с ним не содеется, останется цел и невредим.

Он видел, как ладьи окружили дромоны, как русские воины – вчерашние крестьяне и ремественники – копьями, камнями, пόроками[136] бесстрашно принялись дырявить высокие борта греческих кораблей, как падали они тотчас, сражённые стрелами и сулицами, как полетели из катапульт на дромонах горшки с горючей смесью, взрываясь и извергая неугасимый огонь Каллиника, как с яростным завыванием загрохотали медные огненосные трубы. Само море вокруг ладей пылало, ярилось, обволакивая их всепожирающей стеной огня. Раздавались дикие душераздирающие крики – русы прыгали за борт, но огонь и тут змеёй полз за ними, преследовал, не отступал. Обожжённые, воины гибли десятками, сотнями, бросали оружие и пороки, гигантские столбы пожара поднимались к небесам и кровавили пенящуюся воду.

Иванко понимал, знал: им не выстоять тут, не выдержать этого боя. Что может сделать копьё или меч против греческого огня?! Недобро подумалось о князе: почто сгубил здесь столько народу? Когда же сквозь дым и копоть увидел воевода, что и другие греческие корабли с медными трубами на борту двинулись из гавани, толчком ударило ему в голову: «Уходить! Немедля!»

Прямо на них шли огромные дромоны, легко скользили возле них памфилы и хеландии – весь свой флот вывел Константин Мономах против русов.

В бою погиб глава нурманской дружины Ингвар. Поражённый греческим огнём, он запылал как факел и бросился в волны пролива, обретя там свой последний покой. Вместе с ним пали многие нурманы, начало же над оставшимися в живых принял старый вояка Гарда-Кеттиль, тотчас велевший своим бежать от страшных ромейских дромонов.

Иванко, супясь, велел дать сигнал к отступлению.

– Надоть спасать ладьи, спасать людей! – крикнул он гневно кусающему губы Порею. – Отходим! Али все головы тут положим!

Через пролив они неслись быстро, настигнутые внезапным ужасом виденного. Русам казалось, что следом за ними с рычанием летит огненный змий и несокрушимые дромоны с победными кликами ромеев снуют где-то вблизи, за кормой, готовые в любой миг извергнуть в них смертоносный огонь, от которого и в воде даже нет спасения.

…Константин Мономах отрядил преследовать русов четырнадцать своих кораблей, поручив командование над ними стратигу Константину Каваллурию, а сам с остальным флотом, празднуя победу, возвратился в гавань.

Ещё подумал: «Зря я придерживался столь плохого мнения о друнгарии Василии Феодоркане. Он проявил в бою с русами храбрость и воинское умение. Вознагражу его, но не отпущу от себя, как евнуха Стефана».

Евнух Стефан, которому нечаянная победа над Маниаком, по всей видимости, вскружила голову, устроил заговор против императора вместе со стратигом Лесбоса, но был вовремя схвачен, ослеплён и умер в темнице.

…Буря налетела как-то внезапно. Ещё недавно стоял непереносимый зной, а тут вдруг подул с востока шквалистый порывистый ветер, выползла из-за окоёма иссиня-чёрная грозовая туча, и началось!

Русские ладьи только-только миновали Босфор и вышли на необъятный взору простор Понта, как грянул гром, и огромные водяные валы, разевая пасти, с бешеным оскалом пены обрушились на хрупкое дерево.

Рвались снасти, ломались вёсла, ладьи беспомощно крутились в неистовом водовороте. Вдали справа ходили под пологом туч исполинские, до неба, столбы-смерчи, а по левую руку, за стеной воды зловеще серели острые гребни прибрежных скал. Всюду смерть поджидала русских воинов, отчаянно боролись они, как могли, с разбушевавшейся стихией, но одну за другой однодеревки относило волнами к скалам. Грохот ломающихся судов сливался с ураганным свистом ветра и яростными ударами обезумевших водяных валов. Иванко, весь мокрый, всклокоченный, с перекошенным в крике ртом, перекрывая шум стихии, отдавал приказания:

– Мачту рубите! Вборзе!.. Фома! На левый борт! Прикройте пробоину! Порей! Сюда! Ко мне! Черпайте воду!

Резкий толчок бросил Иванку на дно ладьи. Острая боль пронзила колено. С трудом поднявшись, воевода уцепился скользкими мокрыми руками за перила.

Намётанный глаз Иванки заметил плывущие неподалёку от их ладьи останки разбитого бурей корабля. Присмотревшись получше, воевода вдруг узнал в погибшем судне ладью Владимира. Наверное – подумалось – князь утонул в волнах. Отчего-то жалость к этому безрассудному упрямцу, лихой головушке, стиснула сердце бывалого воина. Да, князь был скор на руку, не думал, что творил, он безоглядчиво отдавался страстям, но ведь молод, жить бы да жить, мудрость приходит с годами.

А теперь… Иванко вгляделся в даль и увидел какого-то темноволосого человека, без шелома, отчаянно борющегося с волнами. Вот высокий гребень, казалось, уже накрыл тонущего с головой, уже сомкнулась над ним бушующая стихия, но человек вынырнул, мокрая голова замаячила между волнами. Он что-то кричал и, гребя руками из последних сил, подплывал к корме ладьи.

Иванко подбежал к борту.

– Сюда! Держись! Руку, руку давай! – кричал он, заглушая свист ветра и рёв волн.

Человек схватил воеводу за десницу. Вдвоём с Пореем, мокрые и усталые, они втащили его в ладью.

– Княже! – ахнул воевода, вдруг узнав в дрожащем от холода оборванце ещё несколько часов назад величающегося перед ним надменного сына Ярослава.