Олег Яковлев – Ромейская история (страница 38)

Мономах взглянул на стену. Вот в парадных одеждах, в золотой парче, вместе с семьёй – император Василий Македонянин[138], основатель Македонской династии, его руки протянуты к кресту. Да, к кресту. Этот человек, идя к престолу, не брезговал ничем – убивал, ослеплял, не слишком разбирался в средствах. Своего предшественника, ничтожного пьяницу и гуляку Михаила Третьего, он задушил собственными руками. И что? Он совершил злодеяние? Да. Но ради чего? Ради державы. Он тянет длани ко кресту, взывая о прощении. Он ведь не ради себя душил и давил.

Константин устало присел на скамью. Нет, не спится сегодня. Наверное, он так и не уснёт до утра. Но теперь он знает точно, что переступит завтра через кровь, через страдания. И пусть сердце сожмётся от ужаса творимого, он должен, обязан переступить.

А Бог – там, в горней выси, – Бог примет его покаянные, полные скорби молитвы. Земная жизнь, земные дела, к сожалению, не позволяют поступать по Божьим законам и заставляют порой творить противное совести и разуму.

Уже незадолго перед рассветом император задремал, удобно устроившись в обитом парчой высоком кресле.

44

В утренний час толпу полоняников через Харисийские ворота ввели в город и погнали по длинной, украшенной мраморными плитами Месе. Израненные, в лохмотьях, с покрытыми язвами и струпьями ногами, обросшие, со всклокоченными волосами и бородами, сопровождаемые по бокам вооружённой до зубов стражей, понуро брели русы мимо величественных зданий и статуй.

Шли молча, тяжёлый смердящий запах исходил от их грязных тел. Стиснув зубы, преодолевая боль в голове, с каким-то ожесточением, с ненавистью и презрением к этому городу роскоши, неисчислимых богатств и ужасающей нищеты, шёл вместе с другими и Любар. Он не знал точно, но догадывался, какая ожидает их участь, он уже готовился к самому тяжкому, в мыслях прощаясь с жизнью и со своей возлюбленной Анаит. И не верилось: неужели же он никогда не увидит её, не очарует его ласковый блеск её чёрных, как южная ночь, очей, не ослепит её улыбка и не услышит он её голосок, подобный нежному журчанию весеннего ручья?!

С трудом, пересиливая себя, стараясь не думать о ней, Любар тянул вверх голову. Взгляд его жёг презрением собирающуюся вдоль улицы толпу. Он видел знакомые эргастерии[139], утопленные под глубокими арками, видел украшенные высокими портиками дома знати, увидел ковры и шёлк, лавр и плющ, видел лица напыщенные и самодовольные, злорадные и полные дикого торжества. И всё это он возненавидел каждой частицей своей души.

Прогнав по Месе, их внезапно повернули обратно, и теперь изнурённые пленники продолжали свой путь уже в рядах пышного триумфа. Триумф открыли синклитики, двигались они неторопливо, придавая всему шествию важность и величавость. Проэдр синклита Константин Лихуд, как и полагалось по церемониалу, облачён был в розовый хитон и препоясан пурпурным лором со сверкающими самоцветами. Следом за ним, все в белых хламидах, шли надменные синклитики и силенциарии[140]. За ними тянулись играющие на серебряных трубах торжественные марши трубачи в суконных скраниках с вышитыми золотыми нитками изображениями императора.

Гром труб отдавался в голове Любара неприятным жужжанием, он кусал губы от злости, ему хотелось вырваться из этого ряда шаркающих ногами по мраморным плитам обречённых людей, вчерашних бесстрашных воинов, выхватить вон у того ромея, рослого стража, меч и рубиться, рубиться до тех пор, покуда хватит сил. Пусть он погибнет, но с оружием в руках, а не жалкой смертью полоняника.

Но разве вырвешься, закованный в тяжёлые колодки, израненный, обессиленный? Только и остаётся в отчаянии кусать уста.

Но самое страшное Любар увидел, когда случайно обернулся назад. Что это за люди, безбородые, в бледно-голубых плащах, с двурогими вилами на плечах, с башлыками на головах? О господи!

Любар понял: это палачи, и вилы их – это жигала! Их хотят ослепить! Все восемьсот человек!

На миг ужас сковал сердце молодца, но он справился с собой и тихо промолвил бредущему рядом Вышате:

– Поглянь назад, воевода! Палачи то!

Светлоусый воевода обернулся. Был он с виду спокоен, равнодушен, даже холоден доселе ко всему происходящему, но, увидев палачей с жигалами, невольно побледнел. И всё же он нашёл в себе силы улыбнуться Любару:

– Вижу, друже. Но ничего, ничего. Что ж деять? Зато вспомни, сколько мы ентих ромеев на пути побили. Долгонько поминать нас топерича будут!

Бодрый голос воеводы оживил понуривших головы русов, некоторые из них даже слабо заулыбались, вообще в рядах пленников наметилось некоторое оживление, вроде как и идти стало легче, и быстрее пошли они по плитам Месы, ободрённые Вышатиными словами.

В процессии был сделан короткий перерыв, пленных остановили, церковные служители прошли по Месе с кадильницами, в которых жгли миро, ладан и восточные благовония. И только когда понемногу исчез смрадный запах немытых тел, появился в рядах триумфа сам базилевс. В деснице он держал лавровую ветвь, а в шуйце – скипетр, густо усеянный самоцветами, с огромным кроваво-красным рубином сверху. Голову императора покрывала диадема, он торжественно восседал на белом коне, который вели два препозита. Следом за базилевсом ехали в два ряда патриции и магистры, все в одеяниях из светло-зелёного аксамита, с изображениями львов в круглых медальонах.

За ними следовали спафарии, вооружённые мечами и спафоваклиями – алебардами, шли этериоты в крылатых шеломах и турки-вардариоты в красных плащах и колпаках жёлтого цвета.

Несчётное число раз процессия триумфа останавливалась возле ворот, арок, храмов, на форумах, где базилевс выслушивал долгие пышные славословия. Наконец, на форуме Тавра с огромным обелиском Феодосия шествие разделилось. Базилевс направился к церкви Девы Диаконисы, где ему вместе с патриархом предстояла трапеза, полоняников погнали к Филадельфию, остальная же процессия двинулась вниз дальше по Месе.

Две огромные бронзовые руки, сплетённые наверху в виде арки, возвышались над входом в Филадельфий, и через эту арку должны были пройти те, кто обречён на казнь. Тот, кто оставался по эту сторону от рук, называемых «Руками Милосердия», ещё мог надеяться на пощаду, на снисхождение, те же, кто прошёл под ними, теряли всякую надежду спастись от страшной кары.

Пленных разбили на сотни. Любар с Вышатой оказались в передних рядах. Под злобные крики стражников и заунывное угрожающее гудение труб их едва не бегом погнали через ворота. Любара захлестнуло отчаяние, он оборачивался, ища глазами хоть малую зацепку, хоть какую-нибудь причину, чтобы задержаться тут, пусть на краткое мгновение. Но рослый страж грубо толкнул его, заорав:

– Скорей! Вонючий скиф!

– Крепись, друже! – Твёрдый голос Вышаты словно придал Любару сил. Они бегом миновали улицу, заполненную обочь ликующими толпами, и очутились на тесном Амастрианском форуме, окружённом рядами оружных этериотов.

На форуме зловеще пылали маленькие переносные горны, вокруг них суетились бородатые люди в таких же светло-голубых одеяниях, как и те, что шли за пленниками следом. Возле горнов лежали огромные толстые цепи. Такими, казалось, можно было и задавить насмерть.

– Помолимся, други! – обратился к товарищам Вышата. – Примем муки достойно, не дрогнув. Что бо ни творится, всё в руце Божьей.

И Любар после слов воеводы вдруг почувствовал в душе некое спокойствие, умиротворение даже, весь ужас увиденного схлынул, исчез, покинул его, он стал проникаться равнодушием к готовящейся им казни, одна мысль огорчала его в этот миг – никогда уже не суждено ему увидеть прекрасной Анаит.

Усилием воли Любар снова отбросил мысли о ней. Верно, не судьба. Что же бояться смерти, бояться мук? Сколько раз ходила смерть рядом с ним в походах, сколько раз бывал он ранен, сколько товарищей его получали в сраженьях тяжкие увечья! Видно, так уж выпало ему – лишиться очей в этом бесчеловечном ненавистном городе!

…Вот на форуме появился император, вид у него был мрачный и усталый. Если он порой и улыбался, то через силу, получалась вместо улыбки какая-то холодная презрительная ухмылка.

Тело автократора облегал багряный коловий[141], на челе его сверкала тиара, он спустился с коня и сел в золотую кафизму[142] на возвышении. По бокам кафизмы выстроились препозиты, патриции, магистры всё в тех же зелёных скарамангиях с золочёными львами. Место сзади заняли вооружённые мечами и алебардами спафарии.

Среди окружающих императора знатных лиц находился и Кевкамен Катаклон. Старик протоспафарий, будущий тесть, дорόгой не отставал от ставшего в одночасье знаменитым молодого патриция и прямо ел его восхищённым взором. Как же ему повезло! Этот юный герой желает взять в жёны его пересидевшую в девках некрасивую дочь!

Старый протоспафарий был счастлив и радостно улыбался, казнь русов становилась для него праздником и торжеством. Он никак не мог понять, почему Кевкамен хмур, молчалив и в ответ на его похвалу лишь слегка кивает головой. Неужели он так плохо воспитан, этот молодой армянин?! Все вокруг радуются, толпы ликуют, а он едет в шеренге патрициев как в воду опущенный!

Процессия ещё двигалась по Месе, когда вдруг из толпы вырвалась какая-то женщина в цветастом, сшитом из лоскутьев платье и бросилась под ноги коню Кевкамена. Патриций от неожиданности вскрикнул и резко натянул поводья.