Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 53)
– Ведай, брат, сей поход в степь – не последний, – говорил Владимир на прощанье Святополку. – Не один, не два, но множество раз придётся нам ходить на поганых, ибо силы свои уберегли от нас и Шелудивый Боняк, и старая лиса Шарукан. Где они отираются ныне – Бог весть, но ещё объявятся у сёл и городов русских, не одну хату спалят, не одного людина в полон уведут, не одного купца ограбят. Ибо одну лишь главу гидры, огнём дышащей, сокрушили мы.
Святополк слушал молча и не отказывался. С некоторой горечью он сознавал, что вынужден подчиниться воле переяславского князя и вместе с другими включиться в долголетнюю борьбу с половцами, ибо разве хотелось ему, как ныне Олегу, сидеть затворником в своём тереме и быть отринутым даже родными братьями.
Впереди войска скакали на взмыленных конях радостные гонцы с вестью о великой победе. В городках и сёлах, мимо которых проходила рать, навстречу победителям выбегали довольные людины, ремественники, купцы, их жёны и дети. Гусляры ударяли по струнам, и лились по округе прекрасные чарующие звуки чудных песен. Всеобщий праздник гремел в те дни на Руси. Только взятые в полон половцы, поникнув головами, угрюмо брели под стражей – кто в поруб, кто в боярские или княжеские дома, где суждено им будет стать рабами. Отныне не мчаться лихим всадникам по степным просторам, не арканить врагов, не махать острыми кривыми саблями, не издавать воинственный клич – сурен. Есть ли что в мире горше унизительного полона?! Но никто не жалел половцев – не заслуживали они жалости, ибо годами, десятилетиями творили на Руси зверства, от которых в жилах любого человека стыла кровь, – просто не вспоминали о них, взятых в полон убийцах и грабителях…
В Переяславле по случаю победы русского воинства князь Владимир повелел учинить пир. Целый день готовились княжьи слуги к пиршеству, какого никогда ещё – ни в дни свадеб, ни в дни церковных праздников – не видели жители пограничного города – суровая жизнь кипела здесь, за высокими земляными валами и каменными стенами детинца, и чаще плач, нежели смех, можно было услышать на узеньких городских улицах.
Но теперь всё здесь будто перевернулось. Весельем и шутками наполнилось княжеское подворье. Прямо на улице стояли столы с великим множеством овощей, рыбы, птицы, мяса, с заморскими винами, пивом, медами. Не скупился князь Владимир на угощения. Пестрели вокруг него холщовые рубахи бедноты, богатые одеяния бояр, купеческие кафтаны.
…Подняв серебряную чашу, князь долго говорил о победе, о том, что и смерды, и ремественный люд, и бояре встречали врага на Сутени, стоя плечом к плечу, и потому к победе причастны и те, и другие, и третьи, и праздник сегодняшний – общий для всех, для всей Руси.
Неподалёку от князя устроился на скамье молодой гусляр с длинными русыми волосами, перехваченными обручем.
– Спой нам, друже, – велел Владимир.
Тонкие персты гусляра послушно ударили по струнам.
звучала на подворье звонкая чудная песнь.
И замолкали за столами люди, вслушивались, с восхищением внимали песнетворцу и старые, и молодые. Слезились глаза у суровых градских старцев, с пылкостью влюблённых взирали на гусляра юные боярыни, широкими улыбками озарялись лица простолюдинов.
А гусляр пел, казалось, не видя никого вокруг себя – ни князя, ни бояр, пел, смотря вверх, словно проникая лучистыми своими очами в безмерную заоблачную высь.
…Замолк гусляр, окончив песнь, и воцарилось на мгновение за столами молчание. Не выдержал певец, обронил слезу, ибо знал: молчание это – высшая для него похвала.
А потом снова шум стоял на княжеском подворье, снова славили люди князя, славили ратников русских, никого не забыли в тот день, никто из героев не был обделён вниманием.
Только про молодого гусляра, кажется, давно все забыли.
Уже поздним вечером, когда окончился первый день пира, вызвал его к себе в покои князь Владимир, горячо расцеловал в обе щеки и спросил:
– Как кличут тебя, певец славный?
Гусляр зарделся – никогда и в мыслях представить себе не мог он такой чести – и тихо промолвил:
– Ходына аз, княже, из земель Ростовских я, с Клещина озера[298].
– Славно поёшь ты, Ходына. Дарую тебе две гривны серебряные.
Ходына низко поклонился князю и, выпрямившись в полный рост, твёрдо качнул головой.
– Извини, княже, но не надобно мне гривен твоих. Не за гривны пою.
Владимир было нахмурил брови, но тотчас же улыбнулся, понимающе кивнул гусляру и сказал так:
– Что ж, может, прав ты, Ходына. Иди же по земле Русской да услаждай слух людской пеньем своим. Об одном прошу: обереги себя от стрелы половецкой, от хомута боярского. Вольный ты – вольным и будь.
– Да я что, княже, – усмехнулся Ходына. – Сгину, так иные певцы за меня допоют. Ведь не я же – народ русский, в поле диком лютую орду пересиливший, пел сегодня на пиру. Он, мудрый, слова и звуки сии сочинил. А я что? Песчинка.
Князь задумался и ничего не ответил.
Да и о чём было говорить ему с этим человеком? Князю казались наивными и даже немного смешными слова Ходыны о народе. Что следует понимать под народом? Или народ – это та толпа жалких безумцев, некогда осаждавшая его черниговский терем? Есть людины[299], бояре, князья, иереи, купцы, ремественники, закупы[300], холопы – у каждого из них своя жизнь, свой путь, свои заботы, своё место. А народ – это одни общие слова, это нечто расплывчатое, о народе говорят лихоимцы и разбойники, подобные Милонегу, прикрывая им как щитом свою подлость и корыстолюбие.
Выходит, народ – толпа, низменная, алчущая крови, способная лишь к разрушению, влекомая животной тупой страстью?! Или… Может, он, Владимир, заблуждается, а прав песнетворец, которому книжную премудрость заменяют разговоры, встречи, сама жизнь, преломлённая в чудных напевах?!
Или Ходына разумеет под народом всю эту огромную массу людей, таких разных и в то же время объединённых одной молвью и связанных некоей незримой нитью – судьбой; иначе говоря, то, что называют летописцы Русской землёй?
Если так, то зачем тогда ему, Мономаху, всерьёз рассуждать над словами певца? Нечего хмурить чело, опутываясь, как липкой паучьей сетью, высокоумными мыслями!
Владимир распрощался с Ходыной и, качая головой и сомневаясь, долго смотрел в узкое стрельчатое окно.
Глава 64. «А радости нету»
На плечи воеводы Дмитра наваливалась усталость. Он давно снял с себя опостылевшую бронь с вмятинами и зазубринами от сабельных ударов, бросил в обоз покорёженный шелом и бутурлыки. Годы давали о себе знать – ломило в спине, в голове стоял тяжёлый как похмелье туман, ныли старые раны. В конце концов Дмитр сошёл с коня и, повалившись в возок на колючую солому, погрузился в глубокий сон.
Разбудили его громкие голоса челядинцев.
– Двор твой, боярин, – бросил на ходу рослый холоп с багровым рубцом через чело.
Протирая глаза, Дмитр соскочил наземь.
Навстречу ему бежал, размахивая игрушечным деревянным мечом, маленький Ивор. Посконная белая рубашонка ребёнка развевалась на ветру, длинные взъерошенные кудри спутались в космы и торчали в стороны, как воронье гнездо.
Воевода подхватил сына на руки, обнял его и расцеловал. Ивор зашёлся от смеха, болтая в воздухе ногами.
На крутое крыльцо вышла нарумяненная принаряженная Ольга. Высокая кика с жемчугами покрывала её голову, голубой саян украшали золотистые пуговицы, на шее поблескивали ожерелья, в ушах переливались серьги со смарагдами. Молодостью и свежестью дышало её красивое лицо.
– Господи! Живой, Талец! Кажен день молила о перемоге нашей! – восклицала Ольга.
Голова её склонилась к плечу воеводы.
После, помывшись в бане, откушав и устало расположившись на мягкой лавке, Дмитр коротко поведал о битве.
– Перемогли, одолели мы силу поганых, Ольгушка, сломали им хребет. Зла и люта была сеча. Двадцать ханов полегло под мечами. Бельдюза в плен притащили. Убить его повелел князь Владимир.
– И праведно повелел! Чего на его любоваться! – поморщившись, отозвалась Ольга.
Вспомнилось ей тяжкое время полона, кровь, плети, насилие, грязные грубые лица и подумалось с некоей мстительной радостью: так вам, поганые, есть Бог на свете, получили вы за наши слёзы!
– Арсланапа мне попался. Убил я, Ольгушка, лютого сего зверя, – глухо промолвил воевода.