Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 55)
Положила Гертруда свои изборождённые прожилками вен старческие руки на палку, опёрлась на них подбородком, согнулась, сгорбилась ещё сильней. Исподлобья следила умными серыми глазами за перемещениями сына, наконец нарушила молчание, властным хриплым голосом потребовав:
– Сядь, не мельтеши у матери перед очами! Сказывай, почто звал!
Святополк нехотя опустился на лавку рядом с молодой супругой.
– Угорский посол был у меня намедни, – сухо промолвил Святополк.
– Вот как? И что же он говорил? – нетерпеливо спросила Гертруда. – Непокой отчего-то на душе.
В последние годы княгиня-мать редко вмешивалась в княжеские дела и почти не следила за тем, что творит её сын. Только когда без малого два года назад сгноил он в порубе своего родного племянника Ярослава Ярополчича, её, Гертруды, старшего внука, не выдержала вдова, явилась во дворец и разругалась со Святополком, костерила его на чём свет стоит и проклинала. Тот крик матери до сих пор стоял у Святополка в ушах. Впрочем, после победы над половцами на Сутени отношения между Гертрудой и сыном заметно улучшились. Чаще стала старая княгиня бывать у Святополка в покоях, во внуке же крохотном, равно как и во внучках, Сбыславе, Предславе и трехлетней Марии, она души не чаяла.
Когда Сбыславу отдавали за польского князя Болеслава Кривоустого, Гертруда подарила ей свою знаменитую Псалтирь с молитвами – едва ли не самую дорогую для себя вещицу. При расставании плакали обе навзрыд, но за слезами стояла радость – княгиней готовилась воссесть Сбыслава Святополковна в Вавельском замке.
– Трудное время ныне, матушка, – издалека неторопливо начал Святополк. – Сама ведаешь, крамола идёт по Руси, и нет ей конца и края. А внучки твои расцвели, яко розы посреди пустыни бесплодной…
– Не тяни, говори прямо! – гневно перебила его Гертруда, стукнув палкой о пол.
– Коломанов посол, Авраамка, новогородец, грамоты королевские давеча передал. Сватают Предславу за Ладислава, сына Коломанова.
– Вот как. – Гертруда задумчиво огладила подбородок. – И ты боишься отказать. Вижу по очам, не хочешь отдавать дочь. Вот если б… если б сам Коломан…
Она не договорила.
В разговор поспешила вмешаться юная Варвара. С сильным греческим акцентом, мешая слова, она промолвила:
– Говорят, этот Коломан ужасен… У него горб на спине… И ещё он хромой… И имеет всего один глаз… Как циклоп… Как же можно отдавать в руки такому уроду нашу красавицу!
«Дружат они, Варвара со Предславою. Судачили о том боярыни», – вспомнила тотчас Гертруда.
Святополк зло скривился, как будто угостили его чем-то кислым. Впрочем, он сдержался и ответил жене спокойно:
– Милая царевна, союзы властителей, королей и князей, не из-за прикрас женихов и невест вершатся. Моя дочь поможет нам обрести в Коломане верного друга. И тогда не на Ростиславичей, но на меня, свата своего, станет глядеть Коломан. И соль галицкую, глядишь, прибрать бы мне к рукам тогда удалось, и торговые пути к немцам и фрязинам наладить. Сребро бы в скотницу потекло немалое.
– Довольно! – снова перебила его внезапно вскипевшая Гертруда. – Всегда говорила и ныне скажу: торгаш ты, Святополк! В жертву ты своё чадо принести готов! За чёрта б отдал её, токмо б выгоду иметь!
– Ещё я слышала, что Коломан ослепил своего родного брата. Как это мерзко! – воскликнула пылкая дочь Комнина. – Наверное, его сын не лучше отца. Как это говорят у вас на Руси… Яблоко от яблони недалеко падает.
Лучше бы юная гречанка не напоминала Святополку об ослеплении. Киевский князь сразу вспылил, резко вскочил со скамьи, снова заходил, забегал по палате, зашумел, размахивая руками:
– Зря я вас здесь собрал! Не о том совсем говорите! Мне ли не ведать, каков Коломан! И потом, не за него ж Предславу отдаём! Иного здесь боюсь. Не любит он Ладислава! Полагает, что его покойная жена, королева Фелиция, зачала сына во грехе! Вот из-за чего я мучаюсь и ночь не сплю! Что сему Коломану! Женится вдругорядь, сына родит, и его же наследником и объявит! А дочь мою и зятя тогда хорошо, если вовсе наследства не лишит!
– Почто тогда сватает Предславу? – пожала плечами Гертруда.
– Думаю, ближние бароны, советники его убедили.
– И что же ты решаешь? Как нам быть?
– Да как! Сердце разрывается, но иного не вижу. Отдавать придётся Предславу за крулевича, – опустив голову и тяжело вздохнув, вымолвил Святополк.
– Не нравится мне эта угорская семейка, – поглаживая нос, тихо пробормотала Варвара.
– Вспомни судьбу своей двухродной сестры Евпраксии! – неожиданно вставила Гертруда. – Не спешил бы, Святополче!
– А что мне Евпраксия! Сама знаешь, как у неё и что было. В душу мужа сестрицы Евпраксии вселился дьявол, Коломан же с радостью принял её тогда у себя, оказал почёт, уваженье и не выдал её Генриху. Хотя тот, сказывают, войною грозился. Моя дочь не разделит горестную участь Евпраксии.
Гертруда с сомнением качала головой.
Вторила ей Варвара.
– Не следует торопиться, князь. Наша Предслава так молода и так хороша собой! Может быть, мы найдём для неё более достойного жениха, чем сын Коломана.
«Сговорились они обе, что ли?! – со злостью думал Святополк. – Вот стервы! А я поддержки, помощи, совета у них искал!»
И опять он сдержался, не выплеснул гнев свой на жену и мать, отмолвил строго и холодно:
– Моя дочь – не простолюдинка. И брак её – не частное дело.
Варвара промолчала, Гертруда же попыталась что-то возразить, шевельнулась в мягком обитом бархатом кресле. Но слаба и стара стала некогда властная дочь Мешко и Риксы. Лишь стон жалкий вырвался у неё из груди. Святополк же, не обретя понимания в семье, стремглав выскочил из палаты. Он поспешил позвать на совет тысяцкого Путяту Вышатича. Этот, как всегда, успокоит и утешит. Умеет Путята вовремя сказать нужное слово и угадать княжеское желание.
После недолгой толковни с ним и ещё несколькими боярами Святополк и вызвал к себе наконец Авраамку, объявив ему своё решение.
За всё время своих мучительных сомнений меньше всего думал Святополк о том, чтобы спросить свою дочь, желает ли она идти замуж за угорского королевича.
Глава 67. В гостях у воеводы
Воевода Дмитр примчался на посольский двор около полудня. Круто остановив взмыленного скакуна, он спрыгнул наземь и бегом ворвался в возвышенные сени. Авраамка, улыбающийся, счастливый, исполненный радости, летел ему навстречу.
– Полихронион, Талец! – восторженно воскликнул он. – Говорил ведь: сердце чует, повстречаемся мы с тобой. Вот и сподобил Господь!
Они стояли, смотрели друг на друга и не могли отвести взоры. Дивно устроен подлунный мир – казалось, расставались надолго, едва ли не навсегда, сотни вёрст разделили их, и вдруг обратилась разлука в ничто, стоят они тут, в сенях, и такими глупыми представляются невесёлые думы о безвозвратно ушедшем времени, когда были они вместе и делили напополам радости и невзгоды.
– Собирайся, Авраамка. Повезу тя в волость свою, упросил князя Святополка. Вот уж Ольга-то обрадуется! – Воевода сиял и тряс друга за плечи. – Давай вборзе!
…Они ехали трусцой по лесу, высокие сосны обступали их, под ветром качались покрытые хвоей раскидистые кроны, между деревьями проглядывали зеленеющие кусты можжевельника и заросли пушистого молодняка. Лес дышал свежестью, навевал покой, придавал стройность мыслям; здесь, вдали от суматошного города, становилось как-то по-особенному легко и свободно. Густые чащобы и топкие маленькие болотца, в которых пузырилась мутная вода, объезжали стороной, через узенькие речушки переправлялись вброд, кони будоражили копытами дно, ввысь вздымались ворохи брызг.
В лесу слышалось постукивание дятла; рыжие белки прыгали с дерева на дерево, среди хвои мелькали их пышные хвосты; иногда опрометью проносился через тропку стремительный заяц.
За грядой венчающих лес холмов открылось обширное село, в небо взвивались струйки дыма из печных труб, на окрестных полях колосилась молодая пшеница.
– Вот, Авраамка, село наше. Вон двор, тыном обнесён, – указывал воевода Дмитр. – А за селом – рольи.
– Вольные люди тут у вас или закупы? – полюбопытствовал гречин.
– Всякие есть. И свободные, и холопы обельные, и необельные. Народу хватает. Покуда не бедствуют, урожаи добрые собирают, на солнышко не жалуются. Да и от степи, от поганых далече.
Подъехав к обитым листами меди провозным воротам, Дмитр настойчиво постучал. Ворота открыла молодая загорелая женщина в ярком огненно-синем убрусе, белой сорочке и широком синего же цвета саяне с серебряными пуговицами в ряд от ворота до подола. Не сразу узнал Авраамка в этой цветущей пополневшей молодице некогда худенькую болезненную Ольгу. А она уже висла на шее у мужа, смеясь и целуя его изрезанное шрамами огрубелое обветренное лицо.
– Поглянь, Ольгушка, кого привёз! – с улыбкой указал воевода на своего спутника.
– Авраамка! Господи! – Ольга всплеснула руками. – Вот уж не чаяла!
Она заспешила, засуетилась, стала распоряжаться в доме, покрикивать на нерасторопных слуг. Повсюду, в каждом уголке обширных хором раздавался её властный звонкий голос.
Авраамка осмотрел дом воеводы – трёхъярусный, просторный, сложенный из брёвен, с высоким всходом, слюдяными окнами и длинными сенями на подклете[304]. Жильё было лишено каких-либо особых прикрас, кровли не позолочены, стены и колонны гульбища[305] не изузорены резьбой, но простота и некоторая неказистость этого строения как-то удивительно сочетались с удобством и основательностью. Везде чувствовался строгий и докучливый хозяйский глаз.