Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 52)

Бельдюза привели к раскинувшемуся на берегу Молочной шатру великого князя. Ветер трепал изорванный цветастый кафтан хана. Присев на ковёр, постеленный у входа, Бельдюз подозвал толмача и сумрачно промолвил:

– Скажи, каназ, сколько тебе надо от меня имения? Дам тебе всё, что хочешь.

Но Святополк в ответ покачал головой и приказал гридням:

– Отведите этого хана к брату Владимиру. Пусть он решит его участь.

Глаза Бельдюза сверкнули яростью.

– Жаль, тогда, на Стугне, не поймали тебя мои воины, не приказал я удавить тебя тетивой! Собака! – процедил он сквозь зубы.

Бельдюз знал, что пощады ему теперь ждать неоткуда. И всё же, увидев перед собой Мономаха, хан снова принялся упрашивать:

– Отпусти меня, каназ. Я дам тебе много золота, серебра, лучших коней. Щедр буду.

Владимир спокойно выслушал Бельдюза, и когда тот замолчал, презрительно сощурил глаза и спросил:

– Разве ты не знал, что присягнули вы позапрошлым летом в Сакове не разорять нашу землю? Как же смели вы нарушить данную роту?! Отчего ты не сказал своим сынам блюсти её и не проливать кровь христианскую? Да падёт пролитая кровь тебе на голову! Эй, дружинники! – окликнул он. – Возьмите его, убейте, а тело рассеките на части, на потеху степным волкам и воронам!

Мономах взглянул хану в лицо. Бельдюз с виду равнодушно, без страха и отчаяния смотрел на готовые опуститься на его голову сабли, на смуглом плоском лице его не дрогнул ни один мускул.

Князь Владимир умел уважать врага, и сейчас он уважал Бельдюза, который не умолял о пощаде, не валялся, как многие другие, в ногах, а до конца хранил достоинство властелина.

Воины с обнажёнными саблями набросились на хана и изрубили его тело в куски. При этом ни стона, ни крика не сорвалось с уст Бельдюза.

«Воистину, Бельдюз сей – ярый ворог Руси, – подумал Владимир. – Что ж, тем паче велика победа наша».

Вокруг кургана, на котором свершилась казнь, стояли многие русские ополченцы-пешцы, и каждый из них, наверное, думал о сотнях людей, в чьей смерти был повинен жестокий и алчный хан.

Опустив голову, стоял посреди простых воев и Давид Святославич Черниговский.

С юных лет отличался этот князь набожностью, миролюбием, сидел тише воды в городах, куда сажали его дядья и братья, всегда и во всём подчинялся чужой воле. А сегодня – надо же было такому случиться – сперва вспылил внезапно, ощутил в душе неведомый доселе прилив родовой княжеской гордости; затем же, видя, что содеял глупость, встал с мечом в деснице в передний ряд пешцев и яростно рубился со степняками без всякого страха. Битва пролетела для него как одно мгновение, и теперь, чувствуя свою вину, Давид вместе с тем удивлялся сам себе: ранее никогда даже и не подумал бы, что способен на такое. И что вдруг нахлынуло на него?

Владимир, отыскав Давида в толпе воинов, отвёл его в сторону от курганов, к оврагу возле самого берега реки, и стал упрекать:

– Ты, князь, едва не погубил нас. Нешто не уразумел ты до сей поры, сколь гибельны для земли нашей брата твоего Ольга прежние деянья? Мыслил, забыл я, как вы с ним поганых на Русь наводили? Забыл, как убили под Муромом сына моего Изяслава? Не стал я вам ни ворогом, ни мстителем, не стану и ныне ворошить былое, но ступай к себе в Чернигов, князь Давид, и скажи братьям своим: кончилось время крамол. Посмотри окрест. Глянь на воев русских. Увидишь и радость, и скорбь на лицах их. Ради чего клали они головы буйные на поле бранном? Не токмо половцев поганых побили мы – крамолы княжьи сей победой сничтожили! Ибо вся Русь поднялась в степь, и забыли князья и бояре про вражду, про обиды свои. Скажи Ольгу: еже пойдёт он супротив Русской земли, пущай ведает: погибнет, отринутый людьми, своими же. И потомки проклянут его, как Окаянного Святополка[295] прокляли!

Черниговский князь молчал, нечего было ему ответить на мудрые Мономаховы слова.

– Враждовать с тобой не хочу, Давид, – продолжал тем временем князь переяславский. – Вот тебе длань моя. И помни, что сказал я. Крепко помни.

Владимир подал Давиду десницу, и двоюродные братья обменялись коротким рукопожатием.

Позже Владимир собрал у себя в шатре Святополка, Ростислава Давидовича, Давида Полоцкого и других князей.

– Возрадуемся и возвеселимся, что Господь избавил нас от поганых, покорил их нам под ноги, сокрушил главу змия и дал русским людям все их достатки! – торжественно возгласил он…

Воевода Дмитр устало брёл по полю. Тягостно было ему смотреть на сотни трупов, на кроваво-грязную мешанину, вокруг которой кружили хищные птицы. На пути к стану попался ему молодой новгородец Велемир из переяславской дружины Мономаха. За ним следом хмуро плёлся рослый пленный степняк.

– Поспешай, падаль поганая! Отныне в холопы тя возьму! – оборачиваясь, покрикивал дружинник.

Степняк вдруг наклонился, быстрым кошачьим движением выхватил из голенища сафьянового сапога нож и набросился на удальца сзади.

Воевода в мгновение ока подхватил обронённую кем-то палицу и треснул половца по голове. Степняк, глухо застонав, рухнул наземь.

– Впредь сторожко с ими будь! – строго наказал Дмитр Велемиру. – Жив, сволочь! – нагнулся он над пленником. – Брось-ка его в воз, Велемир, да приведи после ко мне. Посажу его на цепь, в поруб. А тамо и порешим, как с сим волком бысть.

Взирая на растерянное, немного смущённое лицо Велемира, Дмитр рассмеялся и ободряюще хлопнул его по плечу:

– Не кручинься, друже. Радуйся. Перемогли силу окаянных!

Глава 62. В княжеском шатре

Посреди огромного княжеского шатра горел очаг. Челядин из пешцев подбрасывал в него плитки кизяка. Становилось дымно, медленно разгорались синеватые языки пламени.

Князья сидели вокруг огня, кто в украшенном узорочьем кафтане, а кто и в простой суконной сряде. Святополк и Владимир Мономах, оба в войлочных шапках с меховой опушкой, держались рядом и немного в стороне от остальных.

Хлебали по-походному из деревянных мис деревянными же ложками ароматное варево из конины, все были оживлены, радостны от одержанной победы. Один раненый Вячеслав Ярополчич, весь перевязанный, тихо стонал, полулёжа на кошмах в отдалении.

– Ничего, даст Бог, выживешь. Ещё походишь на рати, – старался ободрить его Святополк.

– Да я, стрый, похоже, отвоевался, – глухо промолвил Вячеслав, морщась от боли.

– А здорово мы им врезали! Токмо и бежали от нас, яко зайцы! – с усмешкой стал рассказывать Мстислав, внук Игоря Ярославича. – Мои ратники, как в бой вступили, так и погнали их. Я сам, своею дланью, солтана Ченегрепу срубил.

– Нашёл чем хвастать! – отозвался со вздохом Вячеслав Ярополчич. – Я троим таким солтанам башку отсёк!

– Дак и я вроде тож князька какого-то ихнего одолел. На саблях схватились с им. Силён оказался, ворог! – стал рассказывать сын Мономаха Ярополк. – Всё сабелькой своей предо мною вертел! Ну, думаю, гад, ещё и издеваешься надо мною! Увернулся, чуть вбок отъехал, да и рубанул его со всей злостью по шее, с отвалом![296]

– То Суребарь, верно, был, – предположил Святополк. – Он у них, яко и Алтунопа, силою славился. Молодцом, сыновец! Не зря, верно, брат мой покойный Пётр в купель тебя окунал! Крёстный твой силу тебе передал и ловкость, заступником твоим был на небесах в час лихой! Помог ворога одолеть! Будешь в Киеве, свечку у гроба его поставь. И матери моей, княгине Гертруде, поклонись. Вельми довольна она будет.

– Оно тако, стрый! Содею, как велишь. Но всё же ведай: сын я князя Владимира Мономаха! Отец мой меня многим приёмам, и сему в том числе, обучил!

Святополк ничего не ответил, лишь зло скрипнул зубами.

Князья примолкли. Затем, оборвав воцарившуюся напряжённую тишину, слово взял Владимир:

– Спору нет, все вы добре сражались, братья и сыновцы! Но помните: победу добыли нам нынче пешцы! Стояли насмерть простые воины из Киева, Чернигова, Переяславля, Полотеска[297], Смоленска. Купцы, ремественники, смерды! Приняли они на рамена свои первый удар, остановили лютый натиск поганых. А уж после мы с дружинами своими дело довершили. Потому, коли будете где о сече сей сказывать, о пешцах русских николи упомянуть не забывайте.

– Да, пешцы сильно нам помогли. Насмерть стояли в челе. Они, почитай, всё и порешили, – согласился с Мономахом долгобородый Давид Всеславич Полоцкий.

Закончив трапезу, князь Владимир вышел из шатра. Святополк потянулся следом за двухродным братом.

Над степными холмами и курганами растростёрла объятия чёрная вешняя ночь. Было тепло, но ветрено. Тускло светил нарождающийся месяц, проторив между сакмами серебристую дорожку. В лагере русского воинства горели костры, слышался весёлый шум.

Мономах, стоя на вершине холма, смотрел вдаль. Будут ещё сражения, будут сожаления о павших, много чего будет. Но сегодня была победа, и уже скакали в Переяславль, в Киев скорые гонцы с радостной вестью. Сбылась, наконец, мечта пятидесятилетнего князя об успешном походе в половецкие кочевья.

Внезапный сильный порыв ветра ударил ему в лицо. Ветер был злой, яростно свистел в ушах, но он, Владимир Мономах, не боялся этого ветра, ибо знал: жизнь не повернуть вспять. Кончалась эпоха лихих набегов половецкой конницы на русское пограничье. Наступало время миров и союзов.

Глава 63. Ходына-певец

Возле Переяславля Владимир и Ярополк расставались с остальными князьями.