Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 51)
«Доколе сожидать!» – пронеслось у него в голове. Потрясая длиннющей чёрной бородой, Святополк резким движением вырвал из обитых серебром ножен кривую саблю и рявкнул:
– Ступаем! Ростя, за мной держи!
Глаза паробка, чёрные и большие, зажглись радостным огнём.
В лазоревое небо взвились великокняжеский стяг с парящим соколом и знамя Киева – крылатый воин на небесно-голубом фоне.
Дружинники на полном скаку вознеслись на холм, оставив за собой на земле чёрные глубокие борозды, и с громовым кличем вклинились в половецкий строй. В дело снова пошли сабли, сулицы, мечи. Будучи слабы в пешем бою, с конными дружинами половцы сражались без всякого замешательства, теперь они очутились в своей излюбленной стихии. И невесть чем кончилась бы лихая сабельная рубка, но на подмогу дружинникам подоспел и внезапно ударил по половцам сбоку осмелевший киевский полк Путяты. Потеряв много людей в коротких стычках с пешцами, Арсланапа стал отходить влево, пятился, изворачивался, уклонялся от прямого боя. Неповоротливые худые половецкие кони топтались на месте, всадники тщетно пытались взнуздать их и не в силах были сдержать натиск русов. Арсланапа с досадой видел, как один за другим падают вокруг него лучшие воины. Вот бек Кчий, удалой батыр-рубака, получив стрелу в грудь, страшно вскрикнул, скорчился от боли и повалился под копыта коней, в кровавое месиво.
На выручку бегущим с поля боя остаткам орды Арсланапы двинули своих ратников Урусоба и Бельдюз. Голодные слабые кони лишали степняков быстроты, и любой внезапный удар русских дружин мог теперь окончательно определить исход сражения. Бельдюз, понимая это, шёл вперёд с оглядкой. По его знаку стрельцы залпами осыпали дружину Святополка тучей стрел. Хан старался выманить на себя хотя бы передние русские отряды, чтобы потом натиском с обоих крыльев внести сумятицу в ряды русов, разорвать строй пешцев и одержать блистательную победу, такую, какую одержал когда-то покойный Тогорта на Стугне. Иначе – хан знал – его ждёт гибель или, может статься, позор плена.
Половцы обрушили основной удар на выдвинувшуюся вперёд дружину Вячеслава Ярополчича. В суматошной схватке почти все его ратники были перебиты, а сам князь, дважды раненный в плечо и в грудь, чудом выбрался из окружения и, пустив коня в галоп, бросился просить вспоможения у Святополка.
Великий князь спокойно выслушал сетования разгневанного племянника.
– Поганые всю мою дружину иссекли, вы же с Ростиславом и черниговцами тако ко мне и не подошли! Дождёшься, стрый, всех нас в куски изрубят! – горячился Вячеслав Ярополчич.
– Ты старших не учи! – огрызнулся Святополк. – Ступай-ка лучше подлечись. Шуйца вон искровавлена вся. Из груди тож кровь сочится. Неча на рожон лезти было!
Вонзив бодни в запавшие бока своего коня, великий князь крикнул дружинникам:
– За мной! Добьём орду поганых!
Сеча закипела с новым ожесточением.
…Правое крыло русской рати, где стояли переяславцы, всё ещё не вступало в бой. Воевода Дмитр с трудом подавлял владевшее всем его существом отчаяние. С горечью думалось: неужели не суждено ему обагрить меч вражеской кровью?! Неужели так и не доберётся он до проклятого солтана?!
Но вот наконец князь Владимир подозвал его к себе и коротко приказал:
– Ставить стяг!
Знамя всколыхнулось высоко над головами воинов. Исполненный силы лик Спаса смотрел на них и словно призывал идти на врага. Звеня булатными мечами, переяславцы рысью понеслись навстречу свирепо свистевшим ордам. Удар Мономаховой дружины получился настолько неожиданным и мощным, что половцы сразу дрогнули и, почти не вступая в бой, бросились врассыпную.
Бельдюз понял, что потерял последнюю надежду, ибо его воины обратились в беспорядочное бегство, утратили веру в успех, и каждый из них лелеял теперь в душе одну-единственную трусливую мысль – уйти от погони. Но кони, усталые и голодные, скакали неохотно и медленно. Русы без труда нагоняли половцев и наотмашь рубили их саблями и мечами.
Степняки огрызались, многие из них, понимая, что уйти не удастся, принимали безнадёжный бой, рубились яро, жестоко. В отчаянной рубке многие дружинники сложили головы.
Рыжеволосая поленица в гуще сражения потеряла коня, убитого стрелой. Ушибив до крови колено, она всё же вскочила на ноги, подхватила обронённое кем-то из сражающихся копьё и пешей продолжила бой.
Сильным ударом копья ей удалось проколоть насквозь сразу двоих половцев, но в тот же миг страшный сабельный удар пронзил ей грудь. Всё же она достала врага; теряя силы, метнула в него короткую сулицу. Половец, видно, из знатных, в пластинчатом доспехе, дико взвизгнув, вылетел из седла и замертво повалился наземь. Этого удалая воительница уже не видела: вместе с обоими заколотыми врагами осталась она лежать на бранном поле.
После битвы тело её сыщут Мономаховы дружинники. Князь обронит скупую слезу и велит похоронить верную соратницу свою в Переяславле, в ограде собора Михаила Архангела.
…Ветер шумел в ушах. Воевода Дмитр пристально вглядывался вперёд, десница с мечом безотчётно привычно вздымалась и опускалась; звонко ударяла сталь по стали; рассыпались, рассеивались перед глазами нестройные вражьи толпы. В круглый деревянный щит одна за другой вонзились несколько оперённых стрел.
И вдруг… Воевода Дмитр признал в мятущемся по полю степняке в забрызганной кровью бадане, с обнажёнными по локоть руками злейшего своего врага.
Не мешкая, лёгким галопом вынес воеводу конь на вершину кургана. Холодное дыхание степи ударило ему в лицо. В этот миг не существовало воеводы Дмитра Иворовича – был простой воин-дружинник Талец, тот, которого много лет назад вязали на Оржице, вели пленённого по пыльному шляху, продавали в невольники в Каффе.
– Узнал ли ты меня, солтан Арсланапа?! – прогремел над курганом грозный, заставивший половца содрогнуться голос.
Арсланапа порывисто обернулся.
– Урус! Убыр! – прокричал он.
Конечно, он сразу узнал в этом богатыре с седеющей бородой того, давнего уруса. Жаль, не велел он тогда зарезать его, как барана! Или это судьба?! Или злой дух вселился в уруса?!
Арсланапа готов был пуститься наутёк как последний трус, но пересилил себя, верх взяли лютая злоба и отчаяние. Злой дух?! Что же, он изрубит этого духа в клочья! Нечего бояться! И стало казаться солтану: если убьёт он этого уруса, то всё остальное будет уже неважно – он стряхнёт с себя страх и проклятие и непременно спасётся, ускачет, ускользнёт, как ускользал уже не раз, запутывая вражеские дружины на бродах и степных шляхах. Он должен, должен победить злого духа!
С яростью сшиблись в схватке два смертельных врага. Закипел на вершине кургана, рядом с холодной каменной бабой, жаркий поединок. Искры высекли скрещённые клинки, враз заржали и повалились наземь подстреленные кем-то снизу кони, они выкарабкались из-под конских трупов, оба грязные, всклокоченные, без шеломов, с судорожно сжавшими оружие руками. И снова бросились они друг на друга, снова упали, покатились по скользкому крутому склону. Арсланапа цепкими пальцами ухватил Тальца за горло. Воевода, вырываясь, ударил половца коленом в грудь, солтан с воем отпрянул, длани его соскользнули вниз.
– Вот тебе! – С коротким росчерком меч Тальца вонзился Арсланапе в шею.
Солтан обмяк, беспомощно растянулся на земле, широко раскрыл глаза и устало прохрипел:
– Оставь меня, урус. Ты победил! Я умираю!
В последний раз смотрел он на родное степное небо, ярко-голубое, как в далёком незабываемом детстве, на воронов, которые с карканьем летали над полем брани и ждали кровавой добычи; ощутил запах полыни, услышал лёгкий шелест травы, которая зелёными стебельками тянулась к солнцу. К лету она вырастет, станет высокой, почти с рост человека, но он, Арсланапа, никогда уже не увидит этого торжества жизни. Эсрель, дух смерти, берёт его в свои объятия. Веки солтана сомкнулись, он испустил последний вздох, тело его судорожно дёрнулось и вытянулось, на изуродованных сухих устах застыла едва заметная призрачная улыбка.
Талец стоял над трупом поверженного врага, напряжённый, всё ещё не верящий в его смерть и в то, что удалось свершить, казалось, невозможное – найти ненавистника среди тысяч сражающихся и осилить его в отчаянном смертном поединке.
– Провиденье Божье! – Талец истово перекрестился и опустился на колени.
Битва для него в эти мгновения кончилась, словно всё замерло вокруг, бессмыслицей казались стихающие вдали крики и звон оружия. Он всё ещё не был воеводой, ещё не стряхнул с себя оковы прошлого, не осознал, что прошлое схлынуло, ушло, провалилось в небытие с ударом меча по солтанскому горлу.
А когда поднял Талец-Дмитр голову, уже возвращались и шли по полю, выискивая раненых и укладывая в возы убитых, усталые и исполненные одновременно скорби и радости победители.
После летописец напишет: «И Бог вселил ужас великий в поганых, и страх нашёл на них и трепет от лицезрения русских воинов, и сами они впали в оцепенение, и у коней точно сковало ноги».
Двадцать половецких ханов, солтанов, беков остались лежать убитыми на поле боя, и среди них были Урусоба, Куртох, Куман, Асуп, Арсланапа, Ченегрепа, Кчий, Китанопа, Суребарь, в прежние годы причинившие Русской земле невесть сколько зла.
Киевские дружинники взяли в плен израненного грязного Бельдюза. Хан, понурив голову, молчал, он был спокоен за свою судьбу: как раньше не раз откупали ханы жизнь, так случится и ныне. Жадный Святополк, конечно же, польстится на табуны коней и золото.