Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 46)

Боняк первым нарушил клятву. Смяв пограничные укрепления, он вышел к городкам на Роси и вот теперь, оставив после себя лишь пожарища и трупы, ушёл назад в степь, в который уже раз умело запутав преследователей на бродах.

Обратно в Киев князья ехали медленно, заметно помрачнев и расстроившись после неудачной погони.

– Что, брат, снова пошлём послов к ханам, станем мириться с ними, обмениваться клятвами? Может, настал час в степь идти? – говорил Владимир. – Вспомни, как мы с тобой воевали их, как после избиения Китановой чади гнали на Русь табуны коней, верблюдов, скот, полоняников освобождали.

Святополк, понурив голову, молчал. Сейчас он был согласен на всё. Пусть поход. Воистину, сколь же можно терпеть притеснения поганых!

Уже подъезжая к Киеву, Мономах сказал:

– Давай же встретимся по весне у Долобского озера[282]. Тамо перетолкуем, всё и порешим.

Святополк согласно кивнул.

Владимир примолк, в задумчивости сощурив глаза. Сейчас Святополк кивает, а завтра всё может перемениться, он непостоянен и скользок, как угорь, как половец рушит он клятвы и договоры. Но ничего не поделать, придётся с волнением ожидать весны и надеяться на удачу, иного не дано.

И Владимир готов был терпеть и ждать, он знал, твёрдо знал: время вспять не повернуть. Земля исстрадалась от половецких набегов. Наступила пора положить конец бесчинствам поганых. Ещё он знал: если удастся убедить упрямого Святополка, пойдут за ними в степь и другие князья, вся Русь всколыхнётся в едином и мощном порыве, и не устоять тогда половцам, выплеснется на их головы, как кипяток, неудержимый людской гнев.

У себя в Переяславле Мономах собрал старшую дружину и велел готовиться к скорому походу.

Глава 56. Нежданная встреча

На торжище возле рядов оружейных мастеров кряжистый человек в малиновом полукафтане, отороченном серебристыми нитями, и лихо заломленной набекрень островерхой шапке со тщанием рассматривал тяжёлый булатный меч. Брал в десницу изузоренную травами рукоять, примерялся, проводил ногтем по острию, проверял крепость крыжа[283], щупал огниво[284], поглаживал голомень[285], удовлетворённо кивал головой.

Собравшиеся за прилавком ремественники-кузнецы, с чёрными от копоти лицами, в кожаных фартуках поверх суконных свит, с уважением смотрели на покупателя, чувствуя, что перед ними человек, смыслёный в ратном деле.

Сквозь галдящую пёструю толпу с вымола пробрался к рядам добрый знакомец кузнецов – воевода Дмитр Иворович. Не один раз воевода покупал у оружейников булатные шеломы, щиты, кольчужные бармицы, бутурлыки. Медленно побрёл Дмитр вдоль рядов, кивком и мягкой улыбкой отвечая на приветствия; долго разглядывал круглый, обитый медью щит, украшенный изображениями сказочных птиц, с умбоном – солнцем посередине; наконец невзначай столкнулся он лицом к лицу с кряжистым человеком, уже отсчитывающим за меч серебряные монеты.

– Бусыга?! Ужель ты?! – ахнул воевода, разведя руками. – Вот уж не ждал. Какой ветер тя в Переяславль занёс?

– Талька! Слыхал о тебе! Воротился, стало быть, от угров?

– Да, друже. Вот тако порешил. А ты, бают, Ольгу ноне служишь?

Лицо воеводы нахмурилось. Бусыга взял за повод коня, они отошли от прилавков и поднялись на гору к обнесённому стеной Детинцу.

– Вот тако вышло. В Севере[286] ноне, – рассмеялся Бусыга.

– Николи не думал, что ты с сим ворогом будешь. И что тя у его держит? – прямо спросил Дмитр.

Он по-прежнему хмурился и недовольно косился на оживлённого мечника. В голове не укладывалось, как такой честный прямодушный человек, лихой рубака и удалец, мог служить кознодею и изменнику, злобному себялюбцу, способному предавать всех и вся ради власти.

– Сперва мя князь Владимир к Ольгу отослал. Ну, чтоб ведал я всё и передавал ему. А после… Вот уверуешь ли, нет ли… Жаль стало мне князя Ольга. Несчастен он, безрассуден. Не могу, сил нету бросить его, – ответил со вздохом Бусыга. – Все ить его бросили, все предали.

– Я, друже, тебе не судья, – мрачно отозвался Дмитр. – Одно скажу: Ольг – ворог. И совет мой: отъезжай от его. И остерегись. Сей волк не жалости – меча доброго достоин. Города жёг, с погаными дружбу водил, дик в ярости своей был. Сколько русских людей безвинных из-за его котор сгибло!

– Не знаешь ты всего, Талька. – Бусыга слабо улыбнулся. – Лада тамо у мя, в Севере. Уж её ни за что не брошу.

– Тако бы сразу и баил. А то: жалко князя Ольга! – передразнил его Дмитр. – А я вот, друже, оженился, сын растёт.

– Счастливый ты, Талька. Завидую те. И ране всегда завидовал, – вздохнул, тряхнув кудрями, Бусыга. – Ты извини, мне вборзе езжать нать. В Переяславле ненадолго я. Токмо оружье поглядеть вот заехал. Добрые у вас мастера. Ну, бывай. Свидимся ещё, Бог даст.

Он дружески хлопнул воеводу по плечу.

Долго, сокрушённо качая головой, стоял Дмитр у Епископских ворот и смотрел вослед Бусыге, который, вскочив на гнедого жеребца, стрелой умчался вниз по шляху. Лишь пыль клубилась облаком за лихим всадником.

«Буйна у тя головушка, добр молодец! – думал воевода с грустью. – Безоглядчив ты. Скользка твоя дорожка. Чует сердце, до добра она не доведёт».

Глава 57. У Долобского озера

1103 год от Рождества Христова мыслился для Руси благодатным. В феврале, на исходе зимы, одно за другим случились на луне и на солнце затмения. Знаки небесные на сей раз люди истолковывали как добрые, ибо дуги на светилах изогнуты были хребтами вовнутрь.

Но знамения знамениями, а жизнь продолжалась. В начале марта на берег Долобского озера на острове напротив Киева съехались на снем две княжеские дружины – киевская и переяславская.

Днепр и озеро были ещё скованы льдом, мела метель, в воздухе кружили снежные вихри. В летнюю пору мелкое и низменное Долобское озеро зарастало камышом, осокой, здесь устраивались охоты на уток и лебедей, сейчас же царствовала вокруг зима, на недалёком Левобережье белым покрывалом окутались широкие поля, снеговые шапки покрыли кроны деревьев в густом лесу, убегающем в хмурую северную даль.

Воевода Дмитр ехал на снем с заметным волнением. Уговорятся ли князья, состоится ли, наконец, давно намеченный Владимиром Мономахом поход в дальние Половецкие степи?

На душе у воеводы было сумрачно, думалось с грустью: вот уже пятьдесят лет стукнуло ему, вступил он в возраст зрелого мужа, всё больше серебра в голове, борода тоже седая – прямь как у старика. Дмитру не верилось, что так быстро пролетела молодость, что с каждым днём всё настойчивее стучится в двери старость – невесёлая пора жизни.

А ведь, казалось, столь недавно гремели первые его битвы: Сновск, чешские леса, Оржица. Будто только вчера наполняла сердце любовь и тоска по отринувшей его чувства красавице Милане, а в ушах ещё стоит щёлканье нагаек и гортанные крики половцев. Вот как наяву в предутренней дымке возникает Константинополь, в бухте Золотой Рог покачиваются на воде корабли, вот жирное отталкивающее лицо купецкого старосты Акиндина, яйцеобразная голова безносого хитреца Татикия, белозубая улыбка Авраамки, дунайские берега, сеча на Тимише, чёрный глаз и кривая усмешка Коломана.

И всё это в прошлом, всё схлынуло, отлетело в небытие. И люди, с которыми столкнула Дмитра судьба – одни состарились, а другим не довелось дожить до седин.

Теперь вроде мог бы и успокоиться воевода, всё складывалось для него хорошо: не чает в нём души молодая жена-голубица, подрастает сын, князь Владимир милостив к нему, многие деревни и сёла получил он за верную службу. Но нет покоя – кровь закипает в жилах, когда видит он каждое лето и каждую осень пепелища на месте хат, трупы мирных земледельцев, устилающие пыльные шляхи, когда гонится он за уходящим в степь врагом, весь в поту и в пыли, стиснув зубы и ощущая ломоту в спине от многочасовой бешеной скачки. И вспоминается злобная оскаленная рожа Арсланапы – смертного врага-ненавистника, и влечёт, влечёт неудержимо воеводу в степные просторы. Налететь бы, отплатить проклятому злыдню полной мерой, вырвать бы из земли лихие корни набегов!

Дмитру нравился князь Владимир, главное – мыслил он о том же и так же. Вот почему, сидя в шатре по правую от князя руку, с трепетом слушал воевода его мудрые речи, перемежающиеся с яростными, до хрипоты, спорами.

Бояре, в шубах, кожухах, горящих багрянцем кафтанах сидели на мягких кошмах, опасливо и насторожённо переглядываясь. Оба князя, Владимир и Святополк, расположились друг против друга на раскладных стульцах.

Владимир не спеша, но настойчиво гнул своё:

– Не пора ли нам, други, покуда не ушли половцы на летовища и не накормили досыта коней своих, по весне, нынче же идти в степи? – предложил он.

Святополковы бояре зашумели, закачали головами в высоких горлатных шапках. За всех отмолвил толстый надменный тысяцкий Путята Вышатич:

– Весной идти в поход негоже, токмо погубим зазря коней, кони же надобны на пашне.

Князь Владимир презрительно усмехнулся. Он прекрасно понимал то, что не могли уразуметь многие другие: это был ответ киевских бояр на потерю Святополком Новгорода, в котором сидел на княжении старший сын Мономаха – Мстислав.

В недалёком прошлом новгородцы, когда Святополк хотел посадить к ним на стол вместо Мстислава своего Ярославца, грубовато ответили ему: «Аще у твоего сына две головы, то пошли его нам, а Мстислава дал нам ещё Всеволод Ярославич, и вскормили мы сами себе князя, а ты от нас ушёл».