Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 47)

И вот теперь надменные бояре и коварная лиса Святополк хотели в обмен на своё участие в походе выторговать для себя Новгород. А там – мёд, воск, пушнина, серебро, лес – есть ради чего надрывать на снеме глотку. А ежель не отдашь – что ж, иди сам в степь и воюй, князь Владимир. Но нет, терять Новгород Мономах вовсе не собирался.

В шатре воцарилось долгое тягостное молчание, стало слышно, как за стенкой воет пурга.

– Брат, – не выдержал наконец Владимир, обратившись к Святополку, – ты старший. Начни же говорить, как бы нам промыслить о Русской земле.

– Лучше ты, братец, говори первым. – Святополк угрюмо потупил взор. Он не знал, что сказать.

– Как мне говорить?! – рассердился Владимир. – Супротив меня будет и твоя, и моя дружина. Скажут: хощет князь переяславский погубить поселян и пашни. Токмо дивлюсь я, други, что коней вы жалеете, а не помыслите о том, как выйдет поселянин в поле, налетят половчины поганые, убьют его стрелой, пашни истопчут, коней заберут, а на селе жён, детей и всё именье похватают! Коней вы жалеете, а людей вам не жаль!

Киевские бояре помрачнели: нечего было возразить на Мономаховы доводы.

Превозмогая себя, Святополк поднялся и сказал:

– Вот я готов уже.

– Спасибо, брат! Великое добро сделаешь ты Русской земле! – Владимир порывисто обнял и расцеловал его.

Душа воеводы Дмитра возликовала. Наконец сбывается заветная дума, вглубь степи помчат русские ратники мстить за поруганные свои дома. Тяжело, с великой натугой, но собирается Русь в единый кулак, готовясь наказать врагов своих за нескончаемые их притеснения.

В Чернигов, Смоленск, Полоцк, Новгород-Северский поскакали скорые гонцы, и отовсюду приходили быстрые, радующие князя Владимира и его ближних людей ответы: готовились вести свои дружины к Переяславлю Давид Святославич Черниговский, другой Давид – князь полоцкий, сын недавно умершего Всеслава, шли со своими ратями младшие князья – Вячеслав Ярополчич, племянник Святополка, и Мстислав – внук Игоря Ярославича.

Стекались в Переяславль непрерывным потоком пешцы – простые воины-людины из Смоленска и Ростова, Белоозера и Новгорода, Турова и Пинска, Рязани и Мурома. В отличие от несчастливой битвы на Стугне, когда оборужены они были чем попало, теперь всем выдавали кольчуги, шеломы, копья, щиты, топоры, сулицы, луки, колчаны со стрелами.

Вместе с князем Владимиром воевода Дмитр ежедень объезжал вежи, в которых собирались пешцы, и следил за тем, как идёт подготовка к походу, грузятся на ладьи полти[287] мяса, крупы, соль, мёд, хлеб и прочая еда, необходимая во время пути.

Уже подошли к Переяславлю Святополк с племянником, Давид Всеславич Полоцкий, примчался на лихом коне рубака-удалец Мстислав, внук Игоря, привёл смоленскую и ростовскую дружины сын Мономаха Ярополк, когда однажды поздним вечером въехал в Епископские ворота Олегов подручный холоп в дорогом, саженном жемчугами вотоле, чванливый и важный. Лишь одно слово велел передать ему Олег: «Нездоров».

Старинный друг половцев упрямо уклонялся от похода в степи. Но если раньше это вызвало бы досаду и гнев, то теперь Владимир и воевода Дмитр, переглянувшись, лишь рассмеялись.

– Говорил тебе, брате, ворог он, Ольг сей, – прохрипел бывший тут же Святополк. – Вот как управимся с погаными, давай пойдём на него, сгоним с Северской земли.

Князь Владимир решительно возразил на это предложение киевского князя:

– Нет, брат, не годится тако. За Ольга братья его встанут. Опять которы пойдут, усобья, распри. Лепо[288] ж ведь, что Давид Святославич черниговцев ведёт. И муромского Ярослава за собою тянет. А Ольг – Бог с ним, невелика ныне птица. Видишь, один он отказом ответил. Перепугается топерича и в иной раз придёт, никуда не денется. Не сто́ит Ольг того, чтоб крамолу из-за глупости его зачинать.

Святополк неохотно согласился. Конечно, хорошо было б повоевать северские волости, наполнить казну новым богатством, а пашни – новыми холопами, но, даст Бог, и поход в степи принесёт удачу. Будет тогда чем расплатиться с этим жадным латинянином Коломаном.

Тем временем Владимир перевёл разговор на другое.

– Дмитр! – обратился он к воеводе. – Как мыслишь, когда б нам выступить?

– Как Днепр ото льда очистится, княже, тако и пойдём. Пешцев на ладьи посадим, дружины же комонные брегом пойдут.

– Верно, – одобрил князь Владимир. – А то как бы не напали на нас поганые ещё в пути.

– А за порогами, княже, выгрузим добро на возы и посуху в степь двинем, – заключил Дмитр.

Владимир молча кивнул.

…В поход выступили в конце марта. Пешцы плыли на ладьях под началом тысяцких и сотских, а княжеские дружины двигались по дороге вдоль берега, ни на миг не теряя ладьи из виду. В нескольких верстах впереди шли сакмагоны, пристально следящие за каждым шорохом в степи. Но было тихо: видно, половцы ещё ничего не знали о нежданном выходе руссов. Да и немудрено было: впервые более чем за сто лет, со времён походов старых князей Святослава Игоревича и Владимира Красное Солнышко так далеко уходили вниз по Днепру русские рати.

Оружие князь Владимир приказал держать при себе и не складывать в обозы: в любое мгновение каждый воин должен быть готовым к встрече с врагом.

Миновав пороги и достигнув острова Хортица, войско стало лагерем. Пешцы выгрузили на левый берег Днепра ладьи с едой и питьём, а воеводы расставили вокруг них сторо́жи, наказав зорко глядеть во все стороны: не появятся ли где половцы.

Владимир, как обычно, сам проверил сторо́жи. День ушёл на сборы, и на следующее утро рать снова тронулась в путь.

Шли теперь степью, по влажной, только-только очистившейся от снега тёмной земле, продвигаясь в самую глубь половецких кочевий, туда, где чаще всего в последние годы зарождались опустошительные набеги. Половцы уже сведали о подходе русского воинства; в ханские станы, загоняя тощих, изголодавшихся за зиму коней, скакали чёрные вестники беды.

Глава 58. Затравленный зверь

Высоко над берегом Десны, на перерезанных глубокими оврагами и балками холмах, широко и привольно раскинулся Новгород-Северский. За рекой видны луга, серебрятся льдом рукава и заводи, синеют полные зверя и птицы густые леса.

Город окружают земляные валы и деревянные стены с башнями и стрельницами. За городом, выше по течению реки, стоит обширный свежесрубленный княжеский замок. Обрамляет его высоченный частокол, на сторожевых башенках мелькают бородатые лица стражей, склоны холма круто обрываются к берегу Десны и песчаным оврагам. Место выглядит диковато, вокруг волнами простираются труднопроходимые лесные заросли, на узких тропках встречают проезжего путника облачённые в кольчатые брони, оборуженные до зубов Олеговы дружинники, все свирепые, грубые, словно тати[289], подозрительно осматривают, отнимают оружие, ведут через обитые кованой медью ворота в огромный теремной дворец, тёмный, мрачный, с возвышенными сенями и долгими галереями гульбищ.

…Ссутулившийся, заметно постаревший князь Олег встретил вестника от Мономаха хмуро. Молча выслушав предложение старого своего недруга и извечного соперника, он коротким взмахом руки велел гонцу удалиться, а после подозвал стражей и коротко отрезал:

– Вытолкать его за ворота!

Потом князь вызвал к себе верного холопа Ольстина и приказал:

– Поедешь в Переяславль, к Мономаху. Отмолвишь: «Нездоров».

Не успел Ольстин выйти, как взбежал по крутому всходу в гридницу возбуждённый Бусыга.

– Княже! Как же мочно тако?! – на ходу прокричал он. – Вся Русь поднялась! Не довольно ль хорониться за стенами сими?!

– Не твоего ума дело! – рявкнул разгневанный Олег. – Дерзок больно, князя учить!

– Ну что ж. – Бусыга остановился, перевёл дух. – Тогда… Отъеду я от тя. Почитай, без малого с десяток годков послужил те. Помочником был, в сече рядом. Пойду в Переяславль. Чай, не холоп я, но вольный человек.

Он повернулся, собираясь уйти.

– Что?! – проорал Олег. – Эй, холопы! Хватайте его! В мечи взять! Живо!

Он побагровел от дикой неуемной ярости, это была ярость побеждённого, но не сломленного, не смирившегося со своей участью человека.

Тотчас обступила Бусыгу толпа Олеговых подручных. Всех их бывший Мономахов мечник хорошо знал: во время прошлых смут эти холопы занимались грабежом и насилием в захваченных сёлах и городах, с князем Олегом связывала их пролитая безвинная кровь, тяжкие грехи, и они держались за своего князя, как за Господа Бога, понимали: он их не выдаст, будет кормить, поить, в них будет иметь нужду. В любых тёмных делишках они – первые потатчики и приспешники. После разгрома Олега на Колокше все они разбежались кто куда, а теперь, когда сел он на стол в Севере, сразу же примчались, повылазили из своих нор, как крысы, почуяли тёплый кров и защиту.

Бусыга с презрением оглядел холопов. Вот они, верные Олеговы псы, все со щитами, с саблями в руках, с опаской наступают на него, набрасываются все вместе, скопом, и тут же отскакивают в стороны, боясь попасть под тяжкий Бусыгин меч. Знают силу дружинника, хоронятся.

Троих задел-таки Бусыга, валялись они на полу гридницы, корчились и стонали от боли.

Олег, вне себя от злобы, кричал:

– Да хватайте его! Чего стоите?!

В конце концов, понукаемые князем, навалились холопы на дружинника, вырвали из его руки меч, бросили на пол, стали вязать. Израненный, обезоруженный Бусыга успел крикнуть Олегу: