Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 31)

Бусыга молча качал в ответ русой головой, княгиня смеялась, розовые её ноготки скользили вдоль его тела.

Много женщин встречал на своём пути рубака – удалец Бусыга, были среди них и пылкие половчанки, и гордые холодные славянские красавицы, и разного рода развратные потаскушки, но впервые ощутил он такую глубокую привязанность, ни с чем не сравнимую нежность, восхищение. И хотелось ему защитить, уберечь Феофанию от всякой беды, заслонить её – такую хрупкую и страстную, слабую и смелую одновременно.

Так, в ласках и любви, пролетит одна ночь, наступит вторая, третья. Отныне каждое свободное мгновенье будет Бусыга стремиться к ней, своей Фео, дневные часы станут казаться ему долгими, скучными и утомительными, а служба – пустой и убогой.

Они будут встречаться и позже, когда из Любеча вернётся всё такой же мрачный угрюмый Олег и когда переберутся они в Северу, на берега быстрой Десны. Тайком, облюбовав одинокую утлую полуземлянку посреди леса, будут предаваться они сладкому упоительному греху, отбросив стыд и страхи. Они умели оберегать свою любовь; никто из Олеговых подручных и служанок Феофании так и не узнает никогда, не догадается, почему посветлела лицом княгиня и отчего весел и бодр стал доселе всегда хмурый княжий мечник. Свою тайну эти двое унесут вместе с собой в могилу.

Глава 37. Женитьба и роспуст Авраамки

Медленно вышагивали по сырой осенней земле кони. Подул ветер, разгоняя серые дождевые тучи, выступило ласковое солнце, заискрилась вдали вода в Блатенском озере.

Уже несколько дней шли по берегам озера ловы[223]. Удалось придворным баронам затравить немало зайцев и косуль, но более крупной добычи не было.

Авраамка находился в свите короля Коломана. Впрочем, ни он, ни сам мадьярский государь в ловах никакого участия не принимали. Больше сидели в шатре, обменивались рассуждениями на библейские темы, любовались золотыми красками осени.

– Здесь, на воздухе, хорошо дышится, – признавался Коломан. – И горб не болит вовсе, нога вот только побаливает. Ну да позову вечером колонку, смажет. Она умеет это делать. Добрая девушка. Эх, грек! Если бы я мог, прогнал бы ко всем чертям Фелицию да женился б на ней! Обрёл бы любовь, заботу, покой! А так… – Он досадливо махнул рукой. – Ты вот тоже не женишься. А ты познал ли когда любовь, полыхали ли в душе твоей страсти? Настоящие, не такие, чтоб постель одна?

Авраамка грустно вздыхал в ответ. Поначалу он отмалчивался, но затем всё же рассказал в порыве откровенности о великом своём чувстве к красавице княгине Роксане.

– Прекрасна, яко цветок, сия княгиня. Словно из мрамора выточенная. И ласковая… Поначалу лиходеем меня считала… А после… поняла, всё поняла… Немало лет минуло, а одна она в моём сердце… Супруга своего любила, более – никого. На что ей я, червь книжный!

Словно снова и снова переживал Авраамка прежние страсти. Он показал Коломану сардониксового[224] орла – оберег, даренный ему Роксаной при расставании.

– И где она теперь, та княгиня? – спросил, кивая головой, будто разделяя чувства гречина, угорский владетель.

– В монахини пошла, – грустно промолвил Авраамка. Тяжёлый ком встал у него в горле и мешал говорить. Из глаз покатились слёзы.

– Твои чувства мне хорошо понятны. Я и сам пережил подобное, – сказал Коломан. – Она тоже была княгиней, была красавицей и тоже отринула меня. А после дядя велел мне жениться на этой сицилийке. Наверное, он был прав. Ибо человек державный на любовь не имеет права. Ну, это мой крест такой. Другое дело ты, Авраамка. Ты ведь свободен, можешь жениться. Полагаю, что тебе довольно сокрушаться о прошлом. Оседлаем-ка мы коней да отправимся в гости к барону Вагу. У него загородный замок на берегу озера, на той стороне. И говорят, у него красивая дочь. Посмотришь на неё.

Взяв с собой десяток иобагионов[225], король вместе с гречином не мешкая тронулись в путь. Вскоре перед ними возникли приземистые, сложенные из серого камня стены замка.

Казалось, их давно ждали. Барон Ваг, полный розовощёкий мадьяр, стелился перед Коломаном в глубоких поклонах. Он, его супруга и ближние люди рассыпались в похвалах «мудрому и добродетелями преисполненному» государю угров. Досталось немало хвалебных слов и Авраамке, которого нарекли «верным и учёным», «богословом и философом».

Был роскошный пир с обильными яствами, причём во время этого пира Авраамку посадили как раз напротив хорошенькой светловолосой девушки лет двадцати в алом платье, отделанном по вороту и рукавам драгоценным узорочьем.

– Дочь. Ксилла. На языке мадьяр это означает «звезда», – обхаживал Авраамку барон Ваг, щедрой рукой самолично подливая ему терпкого виноградного вина.

«А в самом деле, хороша ведь девица. Может, воистину, пора прошлое позабыть?» – подумалось вдруг Авраамке.

После, уже поздно вечером, в выделенный ему покой внезапно заглянул, стуча посохом, сам Коломан.

– Ну, понравилась ли тебе баронская дочь? Как её там… Ксилла – Звезда. – Сразу начал, поставив на стол подсвечник с горящими свечами, король. – Советую тебе взять эту девчонку себе в жёны. Я сам буду твоим сватом. Мне отказать её папаша не посмеет.

Авраамка, немало ошарашенный таким поворотом дела, молчал. Тогда Коломан уже с недовольством сдвинул брови.

– Язык ты проглотил, что ли?! Я приказываю тебе жениться!

Опомнившийся гречин упал на колени и послушно склонил голову.

– Да, государь! – словно сами собой выдавили уста.

После он понял, что этим браком лукавый Коломан хотел переманить барона Вага, одного из главных сторонников Альмы, на свою сторону, и не раз пожалел об этом своём решении.

…Вначале всё было, как во сне. Королевская капелла, кольца на перстах, благословения, ночь, полная жарких объятий, неумелость гречина, вызвавшая насмешку молодой жены, большой дом в Эстергоме, который тесть щедрой рукой подарил своему зятю и любимой дочери.

Спустя седмицу Авраамка по поручению Коломана отъехал в Восточную Марку[226], когда же воротился, успешно проведя мирные переговоры с герцогом Леопольдом, то уразумел, что дома его не особенно и ждали.

Юную Ксиллу он застал в объятиях одного из баронов. Второй барон, завернувшийся в простыню, храпел по соседству у окна.

Оторопело остановившись в дверях, Авраамка тупо взирал на открывшуюся перед его глазами картину.

Ксилла первой пришла в себя. Отстранив готового броситься на гречина с мечом любовника, она наскоро натянула на плечи лёгкий восточный халатик и, взяв гречина за руку, вывела его в переход.

– Я стала тебе женой, но я – мадьярка и дочь барона, тогда как ты безроден, некрасив и совершенно не умеешь вести себя с женщиной. Поэтому… Хочу с тобой договориться. Отныне я буду иметь любовников и жить, с кем захочу. Не с тобой. Ты же получил от моего отца деньги и наследство. И может, титул получишь. Теперь оставь меня.

Авраамка, кривя в презрении уста, глянул на хорошенькую ведьмицу, грустно вздохнул и поклялся себе в том, что никогда более не переступит порог этого дома.

Он воротился в прежнее своё жильё. Потянулись обычной чередой дни и месяцы, так, будто ничего не случилось и не изменилось.

Но однажды его вызвал к себе король.

– Я вижу, Авраамка, что твоя семейная жизнь дала серьёзную трещину. В Эстергоме ходит немало слухов о похождениях твоей супруги. Так ли это?

– Воистину, – промолвил Авраамка.

– Выходит, тебе нужен развод? Роспуст, как говорят по-русски.

– Думаю, что это невозможно, государь, – глухим голосом ответил королю гречин. – Церковь не позволит…

– Да, конечно, это весьма трудное дело. Но…Твой король постарается тебе помочь… – Коломан подмигнул Авраамке своим единственным видевшим глазом и внезапно рассмеялся.

…Некоторое время спустя гречин снова стоял перед королевским троном.

– Ну, Авраамка, я сделал то, что обещал. Отныне ты свободен, как ветер в поле, – объявил ему Коломан.

– Как так?! – Авраамка с изумлением и с некотороым испугом даже уставился в довольное скуластое лицо угорского властителя.

– Барон Ваг оказался подлым злодеем. Он готовил заговор против меня в пользу Альмы. Но он просчитался. Я сумел выследить его шайку. Верные мне иобагионы схватили негодяя и вздёрнули его на виселице прямо во дворе его замка на Балатоне. Вот так, списатель. Ну а его дочь, эту самую Ксиллу… – Коломан криво усмехнулся. – Её постригли в монахини. Пусть отмаливает теперь эта неблагодарная свинья грехи своих прелюбодеяний!

Авраамка не нашёлся сразу, что сказать. Он повалился на колени и, наконец, вымолвил:

– Но, может, Ксилла не столь и виновата…

– Брось, Авраамка! Плодить мятежников в своём королевстве я не стану. В монастыре матушка аббатиса наложит на неё строгую епитимью. Надеюсь, ты никогда больше не увидишь свою неудачную развратную бывшую жену. Тебе повезло, не то что мне. Радуйся, дурень!

Авраамка покинул королевский дворец грустный и задумчивый. Да, конечно, его брак с дочерью Вага стал большой ошибкой, но всё же… Пусть бы жила Ксилла где-нибудь в миру, пусть бы поняла со временем свои прежние заблуждения, пусть бы вышла вдругорядь замуж, рожала детей.

Нет, больше он никогда не женится. Ведь, по сути, этим браком он сломал жизнь молодой женщины, которая его совсем не любила и которая подчинилась воле короля и своего отца.

Тягостно, горестно становилось на душе. А перед мысленным взором Авраамки вдруг возникла красавица Роксана со своей мягкой улыбкой на устах.