Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 33)

– Ты правильно сказал, Дмитр, – не вправе. Только потом, после смерти могут судить о нас всех – что были за люди такие – цари там, короли, бароны, купцы, что делали, чем прославились или в чём согрешили.

Казалось, запас слов у Коломана на этом иссяк, он долго сидел молча, взирая видевшим глазом на красное вино, искрящееся отражением десятков свечей в подвешенном на потолке хоросе.

Дворецкий доложил о приходе королевы. С двумя пожилыми придворными дамами в отороченных дорогим мехом, золотом и серебром платьях, шурша тяжёлой парчой, в палату медленно ввалилась Фелиция. Широкую грудь её украшали в несколько рядов сверкающие золотые и алмазные ожерелья, золота нацепила она на себя столько, что на него можно было купить доброго вола.

– Я пришла говорить о сыне, – начала королева, горделиво вскинув голову и смерив полным неприязни и высокомерия взглядом отвесившего ей поклон Тальца.

– Об этом бездельнике? Опять? – недовольно проворчал Коломан. – Говорят, он осилил латынь. Слава тебе, Господи!

– Я уже знаю, что ты разделался с Альмой! Как это жестоко! – Королева сокрушённо вздохнула. – Но зато теперь никто не станет соперником моего Ладислава. Настанет срок, и он наденет на чело золотую корону! Помнишь, ты говорил, что хочешь женить нашего сына на дочери русского князя Святополка?

– Твоего сына, – уточнил Коломан. – Да, моя королева. Это дело надо будет решить. Хорошо бы устроить сразу две свадьбы. Дочь Ласло выдать за сына ромейского императора, а Ладислава женить на княжне.

– Какова она из себя? Как её зовут хотя бы? – настойчиво спрашивала Фелиция. – Она красива? Почему ты держишь меня в неведении, ничего не говоришь?

– Потому как не женские эти дела, – злобно осклабившись, перебил жену Коломан. – И пойми: сейчас совсем не до тебя с твоими глупыми расспросами. А княжескую дочь зовут Предслава, она стройна, волосы имеет золотистые, глаза голубые, стан тонкий. И ради Христа, оставь меня, избавь от своего докучливого любопытства.

Удовлетворённо, хищно улыбнувшись, Фелиция повернулась и величественной неторопливой поступью, шурша парчой, выплыла из палаты. За ней следом поспешили постнолицые баронские жёны.

– Ну вот, жена довольна, – усмехнулся Коломан. – Видел, Дмитр? Ну и баба. Такая что угодно сотворит. Но за меня она цепляется, сердцем чует: без меня палатин и баны её к престолу близко не подпустят. Ну да дьявол с ней! Вот что, Дмитр. Пришёл нам с тобой час подумать о Хорватии. Пора мадьярам выходить к Ядранскому морю. В стране хорват смуты и раздоры, многие бояре-великаши хотят отдать мне корону. Их нужно поддержать, обещать земельные пожалования, места в королевском совете. Ты никогда не был на Ядранском море, мой воевода?

Талец отрицательно мотнул головой:

– Нет, государь.

– Там много островов и хорошо укреплённых городков. Везде камень, остатки старых крепостей, ещё римской поры. Вот бы овладеть Задаром, Сплитом[230], Рагузой[231], построить корабли, пусть бороздят морские просторы, возят из дальних стран диковинные товары. – Король мечтательно улыбнулся. – Ты видишь, Дмитр, одному тебе я доверил сокровенные мысли. Храни в сердце и никому не говори. Поклянись!

– Клянусь! – Талец размашисто осенил себя православным крестом.

Коломан нахмурился. Никак не удавалось ему убедить упрямого руса принять католическую веру. Порой это раздражало, а порой даже нравилось, думалось: пусть так и будет, воевода Дмитр – как бельмо на глазу у этих противных жирных аббатов в длинных сутанах и с тонзурами на головах.

К изумлению Тальца, Коломан неожиданно рассмеялся и милостиво разрешил ему удалиться.

…Долго обдумывал Талец услышанное в королевском дворце. Овладевали им неприятные смутные предчувствия. Вроде всё складывалось покуда неплохо, Коломан привечал его и приближал к своей особе, советовался, даже делился с ним самым сокровенным, ничего не скрывал. Но в этом-то и была опасность: слишком скользка, ненадёжна при королевских и княжеских дворах роль доверенного хранителя тайн и любимца, когда вокруг – завистники, полные затаённой злобы и готовые в любой миг укусить, пользуясь малейшей промашкой. А Талец не привык, да и не умел льстить, место его было – ратное поле, оружие – харалужный меч, и под ногами привык он ощущать конское стремя и твёрдую землю, а не зыбкий пол дворцовых горниц.

Всё сильней и сильней тянуло его домой, на Русь, казалось даже неважным, что никто его там не ждёт, одни чужие люди будут окружать. Важно ли это, когда всюду слышится родная славянская речь, когда перед глазами разливается могутный, с детства знакомый Днепр, когда увидит он снящиеся едва не каждую ночь овраги, леса и холмы?! У него есть одно богатство – добрый меч, и меч этот пригодится любому князю. Будет добыток в семье, достаток в доме. Что ему, Тальцу, в конце концов, до речей Коломана о Хорватии, когда мысли снова и снова возвращают его совсем в другую сторону? Вот сын растёт, хочется, чтобы увидел он Русь, полюбил её, как всякий русский человек. Ради сына стоит начать всё сызнова, бросить Эстергом и королевскую службу, стоит вернуться.

Вечером, долго стоя у раскрытого окна и взирая на первые звёзды, Талец принял, как представлялось ему, окончательное решение.

Глава 39. Примикарий Татикий

Спафарии[232] в пышных скарамангиях из аксамита и парчи торжественно застыли перед королевским троном. Коломан любезно улыбался, слушая цветастые обороты речи высокого вельможи с яйцевидной наголо бритой головой и золотым протезом вместо носа.

Талец с изумлением узнал в посланнике императора Алексея Комнина коварного льстеца и крючкотвора Татикия. Вспомнилось, как по приказу этого сановника он после бурной ссоры с князем Олегом был брошен в темницу, из которой выручил его и помог перебраться в Эстергом друг Авраамка.

Постарел придворный лис, глубокие морщины испещрили его уродливое длинное лицо, но змеиные уста расплывались во всё той же заискивающей неприятной улыбочке, а маленькие глазки хитровато посверкивали. Сама собой тянулась десница Тальца к поясу с саблей.

Татикий заметил его и чуть заметно скосил глаза. Складка озабоченности пробежала по доселе безмятежно-гладкому челу примикария[233].

– Великий государь наш, светоч православия, богоравный автократор[234], исполненный славы Алексей шлёт тебе многие дары и просит для своего сына, благочестивого Кало Иоанна, руки королевны Пириссы, – плавно, как величавая спокойная река, текли слова вельможи.

Коломан милостиво позволил ему поцеловать свою сухую жёлтую руку, подарил серебряный перстень с алмазом, сказал, что подумает над предложением императора ромеев. Так было принято, хотя давно все знали о согласии обеих сторон на брак. И совсем неважно было, что Иоанну Комнину, старшему сыну базилевса, шёл всего только одиннадцатый год. Сочетали не его с Пириссой – Эстергом сближали с Константинополем…

После приёма Талец столкнулся с Татикием лицом к лицу в долгом переходе.

– Что, признал меня? – усмехнувшись, спросил воевода испуганно отшатнувшегося примикария.

Татикий вскинул седые брови и умело придал лицу выражение неожиданной радости.

– О славный воевода! Я узнал и счастлив лицезреть тебя! Мир тесен. Наслышан, наслышан о твоих подвигах и успехах! Твоя десница могуча и смела, твой разящий меч страшен любому врагу!

Татикий льстиво заулыбался, обнажив поредевшие зубы.

– Воистину, тесен мир наш, – согласился Талец. – Верно, и не чаял, примикарий, что вырвусь я из темницы твоей, что воеводой буду?

– Неисповедимы пути Господни! – возведя очи горе и перекрестившись, вздохнул Татикий.

– Да, вот повстречались мы с тобою, ворог старый ты мне, а злобы, ненависти к тебе нету никоей. Видно, годы своё берут. Давно было.

Татикий молча кивнул.

– Прощай же. Не о чем с тобою толковать. – Воевода скорым шагом поспешил к дверям.

Татикий, глядя ему в спину, шёпотом сквозь зубы процедил:

– Пёс! Мадьярский прислужник! В геенне огненной тебе гореть!

Лицо примикария перекосилось от злобы.

…Странным и глупым казался Тальцу их короткий никому не нужный разговор. Кто ему Татикий? Враг? Уж, конечно, не друг. Крючкотвор, могущий причинить вред? Может быть, но здесь, в Эстергоме, он бессилен. Да и вряд ли осмелится на что-нибудь. Нет, он для Тальца давно уже стал просто частью прошлого, безрадостного, тяжкого, к которому, хотелось верить, нет возврата.

Воевода отогнал невесёлые воспоминания и постарался не думать о сладкоречивом ромее. Разные они с ним люди, разные у них дороги, разные чувства, побуждения, цели. И если столкнулись они на жизненном пути, то только благодаря нелепому случаю, стечению обстоятельств, тому, что называют коротким и ясным словом «судьба».

…Ещё несколько раз издали, вскользь довелось Тальцу увидеть Татикия во время приёмов в королевском дворце. Спустя несколько дней Коломан прилюдно объявил, что принимает предложение императора Алексея. Наряженная невестой златокудрая Пирисса торжественно отправилась на убранной дорогими коврами ладье в далёкий Константинополь, и вместе с ней навсегда ушёл из жизни Тальца неприятный яйцеголовый примикарий.

Глава 40. Князь и монах

Весеннее небо было ярко-голубым, высоким и чистым, лишь пара маленьких облачков медленно тонула, растворяясь посреди его безбрежной глади. Воздух, свежий и прозрачный, слегка дурманил голову. Лёгкий ветерок приятно обдувал испещрённое морщинами худощавое лицо. Иаков, держа в деснице толстую сучковатую палку для удобства при ходьбе, медленно, шаркая непослушными обутыми в лапти ногами, шагал по зелёному лугу, украшенному, словно драгоценный персидский ковёр, разноцветьем васильков и одуванчиков.