Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 34)

Вот впереди показался родной монастырь Святого Бориса, заголубела тонкой полоской Альта, и замаячили, наконец, впереди каменные стены Переяславля.

Монастырь Иаков-мних обогнул стороной, лишь поклонился трижды до земли в сторону увенчанной свинцовыми куполами церкви, положил крест и двинулся дальше, мимо пригородных слобод к Княжеским воротам города.

Вскоре они уже сидели друг против друга на обитых сукном кониках[235] – монах и князь. Владимир Мономах пристально, с лёгкой улыбкой взирал на испещрённое морщинами седобородое лицо своего старого учителя.

– Вот, княже, добрёл до тебя. Давно хотел здесь у тя побывать, да никак не выходило, – говорил Иаков усталым голосом.

– А я вот и вовсе не думал тебя живого узреть, отче! – промолвил Мономах. – Мыслил, во время Бонякова набега погиб ты. Тако баили.

– Да нет, княже! Сохранил меня Бог. Видно, не пробил ещё мой час. В полон угодил я к поганым. Увели меня в становище ихнее на речке Самаре. Ну, вопрошали долго, кто аз есмь и откудова, да имеются ли у мя родичи богатые. А потом вдруг явился сам Боняк да велел убираться из стана. Иди, говорит, старче, куда хошь. Держать тя более в полоне не буду.

– А не ведаешь ли, отче, почто тебе такая милость выпала? – Мономах немало удивился. – Мог ведь сей вражина тебя в яме сгноить – зинданом она у них называется. А мог и попросту убить велеть, чтоб не кормить более.

– Трудно сказать, – пожал плечами монах. – Может, просто не захотел со мною возиться. А может, воистину, при виде креста святого почуял что. Одно скажу: на всё воля Божья.

– А ко мне пришёл ты как – проведать просто али по делам монастырским? – осведомился Владимир.

– Да я вроде как… проститься, что ль. Как иначе сказать? – Иаков вздохнул. – Просто чую: недолго мне ходить по земле осталось. Вот и захотелось перед смертью на обитель родную глянуть, на град сей, твоими, княже, заботами обустроенный. Ну и тебя, ученика своего лучшего, повидать. Верно, в последний раз и видимся.

Помолчав немного, Иаков продолжил:

– Много чего в жизни у меня было, княже. Всего навидался. Ныне ничем меня не удивишь. Помню, как вас со Святополком малых богословию обучал, как хроники ромейские мы чли. И как княгинь Гертруду и Анну от Всеслава Чародея спасал, с боярином Яровитом вместях. И как с игуменом Никоном покойным в Печерах спорил до хрипоты, и как блаженного Феодосия во гроб мы клали. Мыслил Феодосий пред кончиной своей игуменом печерским меня поставить, да братия воспротивилась сему: не свой, мол, я, постриженец монастыря на Льтеце. Но я не в обиде. На что мне игуменство! После ушёл я из Печер, подался в полуночные края. На Плесковом озере обитель основал. Литвины дикие напали, мнихов копьями покололи, один я, почитай, живу и остался. Пришёл в Новый город. Ну, боярин Яровит, знакомец старый, помог вместях с покойной княгиней Лутой сребро собрать, возродили мы монастырь лесной. Но уже тогда почуял я: не по мне хлопоты мирские, и не по мне такожде жизнь в чащобе дальней. Воротился в Печеры. А в прошлое лето у Боняка вот «в гостях» побывать довелось.

Одобрительно кивая головой, со вниманием выслушал Мономах рассказ старого монаха о перипетиях его нелёгкого бытия. Промолвил, едва Иаков умолк:

– Вижу, много лиха на твою долю выпало. Мне вот, сам знаешь, тоже немало чего пережить пришлось в последние лета. Сначала брат погиб, а осенью прошлой сын Изяслав… пал в сече с ратниками Ольговыми под Муромом. Но Ольга я, кажется, на сей раз смирил. Но тяжко… тяжко, отче! Вот живём мы, злобимся друг на дружку, мстим, разоряем землю Русскую. И в круговерти кровавой сей близкие нам люди гибнут… Сколько уж можно! Мыслю, мир творить надобно. Исстрадалась Русь от крамол княжеских. Снова будем скликать снем.

Князь поднялся, жестом велел Иакову следовать за собой. Они вышли на широкую площадку гульбища. Свежий ветерок овевал лица, на душе становилось спокойнее и даже как-то светлее.

Иаков нарушил молчание.

– У тебя, княже, думаю, многое ещё впереди. Княгиня молодая у тебя, сын Гюргий малый, дщерь народилась. Да и от первой супруги вон экий Мстислав! И Ярополк такожде! Будет кому вослед тебе идти. Я же… Мой земной путь оканчивается. Вроде кое-чего добился, с Божьей помощью. Книги писал, летописи вёл, переводил. Но многого не сумел по малости своей. Тщу себя надеждой: иные, такие, как Нестор, большего достигнут.

Князь промолчал. Вспоминал детство, отца, мать, сподвижников своих, коих не было уже среди живых. Думалось: воистину, у каждого из них свой на земле путь, но вместе с тем сколь же много у них общего!

Понимают оба они и гибельность усобий, и то, что люд простой надо просвещать, и… да много чего.

Так стояли они, князь и монах, долго молча, глядя на залитый солнцем опоясанный каменной стеной Переяславль. Стояли и понимали, что мыслят об одном и том же и одинаково.

…На рассвете следующего дня Иаков, взяв в десницу посох, по знакомой дороге навсегда покинул Переяславль.

Снова свежий вешний ветер овевал старческое лицо, обрамлённое долгой белой бородой. Идти было почему-то легко и радостно, вся тяжесть прожитых лет словно бы осталась где-то вдали, у Иакова за спиной.

…Нам, отдалённым потомкам, неведомо, когда окончил земную свою стезю печерский монах Иаков Черноризец. Знаем мы только, что оставил он после себя ряд трудов, в которых без устали хвалил христианскую добродетель и безжалостно бичевал пороки и преступления.

Глава 41. Киевское посольство

Как будто жутким холодом повеяло с востока, из-за снежных вершин и глубоких карпатских ущелий, недобрый ветер нёс с собой тягостные, внушающие ужас вести. Отголоски далёких событий прокатились по земле мадьяр; вначале неверные, глухие, они со временем всё более принимали осязаемые очертания.

Бежали через перевалы и горные тропы русины – потомки волынян и белых хорват[236], из уст в уста передавали они слышанное или виденное.

…Однажды ранней весной Талец и Авраамка, исполняя поручение Коломана, скакали в Дебрецен по влажной и тёмной, едва освободившейся от снега пуште. Отрывисто и дико, как половец, свистел у них в ушах свирепый степной ураган. Холод пробирал обоих друзей до костей. Измученные тяжёлой дорогой, они свернули к небольшому бедному хуторку.

Крестьяне-колоны, заприметив всадников в богатых вотолах, в сафьяновых сапогах и боярских шапках, кланялись им в пояс. В утлой хижине у очага, куда их пригласили зайти, сидели, кроме хозяев, несколько человек в долгих русских свитах из грубого сукна. Среди них был и жалкого вида маленький монашек в рясе с куколем[237].

– Что это за люди? – шёпотом спросил Авраамка старого седого колона в короткой кацавейке[238] из бараньей шерсти.

– Русины, господин. Бежали с Карпат, от войны.

– Русины? – Гречин насторожился и обрадовался одновременно.

Подсев к очагу, Талец и Авраамка попросили монашка подробней рассказать о том, что же случилось в Русской земле в последнее время.

– Сами мы с Руси родом, – пояснил Талец. – Отмолви, мил человек, почто ж бежали вы? Какая сила недобрая стронула вас, согнала с родных мест?

– Тяжко ноне на Руси, – начал, скорбно вздохнув, монашек. – Котора множится и идёт по земле, и нет ей конца и краю. Сперва вроде на снеме в Любече урядились промеж собой князи, крест святой целовали, говорили: «Каждый да держе вотчину свою». Токмо не дремал коварный дьявол-искуситель, вверг он меж братьями нож искровавленный.

Уговорились на возвратном пути из Любеча киевский Святополк да Игоревич Давид, князь волынский. Обманом полонили они Василька Ростиславича Теребовльского. После Святополк отдал Василька в руки Давида, а тот велел конюхам своим ослепить его злодейски! Писал в те дни Нестор-летописец: «Николи не бывало на земле Русской такого зла!» Злоба же всегда токмо злобу порождает. Ну и пошло нахожденье ратное. Вначале Володарь, брат Васильков, вошёл в землю Давида. Бояр двоих, кои подговорили князя Давида на злодейство се, велел выдать, повесил их на древе и стрелами калёными пострелял. Свободить-то брата-слепца свободил, да нас, простых людей, не пожалел, будто виновны мы в чём. Стали братья жечь дома, житницы, как звери дикие лютовали на Волыни. Городок Всеволож слепой Василько с землёй сровнять повелел и всех жителей его посёк! Мстил, видать, за ослепленье своё! Едва ушёл, натешившись, как налетели на нас коршунами киевские рати. Святополк-то перепугался вельми после ослепленья Василькова за злат стол свой, пообещал Владимиру Мономаху да Святославичам наказать Игоревича за попрание роты. Семь недель сидел Давид во Владимире в осаде, да всё едино города не удержал и к ляхам мотнул. Посадил Святополк на Волыни наместника свово. Сам же, вместо того чтоб в Киев воротиться, полез на Володаря с Васильком. На Рожном поле сошлись две рати. И Василько слепой поднял над головой крест серебряной да прокричал Святополку: «Помнишь ли, князь, как целовал ты сей крест святой?!» Страх сковал киевскую рать. Зла и люта была сеча. Не выдержал Святополк, бежал с поля бранного. Вот, отходя, и нагрянули кияне[239] на монастырские земли наши, грабить стали. Схоронились мы, а после и порешили: бежать надоть. Сколь мочно: кажное лето не по одному разу рати нескончаемы. Слыхали, у вас в уграх мир и покой. Круль Коломан – мудрый владетель. Вот и махнули чрез Горбы.