Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 28)
Стройная высокая ханша с волосами цвета соломы и глазами, как голубое степное небо, звеня монистами и браслетами, начала с упрёков:
– Я знаю, зачем ты два раза подступал к Киеву в это лето! Хотел ворваться в крепость и отобрать у каназа Свиатоплуга Айгюн! Но для чего она тебе, Боняк?! Или ты любишь её, а не меня?! Мне обидно! Может быть, хан Тогорта зря отдал её в жёны своему врагу, но какое тебе… нам с тобой до этого дело! Тогорта погиб, а с Айгюн пусть разбирается каназ Свиатоплуг! Да она уже не кипчанка, она приняла веру урусов и носит имя Елена. Наверное, не захотела бы ехать с тобой?
– Имею сведения – каназ Свиатоплуг и Айгюн ненавидят друг друга! – буркнул в ответ Боняк.
– Ну и что с того? Наша ли эта забота?!
Сарыкиз откинула назад роскошные волосы, улыбнулась мужу:
– Ты – молод, удачлив, тебя слушают все кипчаки. Забудь о дочери Тогорты.
Боняк промолчал, глядя на свою красавицу – хатунь. Наверное, она права. Айгюн было жаль, но… Почему-то вспомнилось Боняку, как ещё подростками вечно соревновались между собой Айгюн и Сарыкиз. Обе сильные, ловкие, метали сулицы, пускали стрелы в птиц в высоком небе, но так, кажется, и не смогли определить, кто из них более меткая и ловкая.
Сарыкиз отвлекла его от дум.
– Ты пришёл ко мне за советом? В чём твоя трудность, хан?
– В монастыре в Печерах мы взяли в плен одного монаха. Его имя – Иаков. Хан Аепа знал его раньше. Этот монах – ближник Мономаха. Не знаю, как с ним быть. Потребовать выкуп у каназа? Но сам монах говорит, что никто не заплатит за него…
– Этот монах ругал тебя, как тот урус, которого я проткнула копьём? – спросила Сарыкиз. – Если так, дай мне копьё. Убедишься ещё раз, какая у меня сильная и твёрдая рука!
– Нет, моя хатунь. Монах ни одним словом не оскорбил меня. Потому я и не знаю, как с ним поступить. Был бы он молод, продали бы его в рабство на рынке невольников. А так? Кому он нужен? К тому же монах, служитель Христа! Враг нашей веры!
Лицо Сарыкиз нахмурилось. Задумалась хатунь, приставив палец к тонкому носу, наконец промолвила:
– А знаешь, мой хан, что я посоветую тебе. Отпусти его. Вели убираться из нашего стана. Пусть идёт, куда хочет. Доберётся до своего Мономаха – его удача, а нет – выходит, не судьба.
– Наверное, ты права, моя умная и смелая хатунь. Так я и поступлю. Пусть монах уходит, – после недолгого молчания промолвил Боняк, согласно закивав головой.
…По сухой траве, через бескрайние степные просторы, отправился в очередной свой путь седобородый инок Иаков. Он не понял, почему его отпустил Боняк, и предпочёл не спрашивать. За спиной болталась тощая котомка с единственной его пищей – сухой горбушкой хлеба, которую швырнул ему на прощание ханский слуга.
Спустя седмицу ему удалось, счастливо избежав встреч со степными волками и бродячими половецкими ордами, добраться до Воиня – пограничной русской крепости близ впадения в Днепр многоводной Сулы.
В Печерский монастырь Иаков воротился уже зимой, передохнув сначала в Воине, а затем в одном из монастырей в окрестностях Переяславля.
Нестор, который уже не думал узреть живым своего старшего друга и учителя, встретил его со слезами на глазах. Монастырь возрождался, быстро отстраивался после половецкого погрома, и так же возрождалось в нём усилиями Иакова с Нестором летописание.
209 Кояр – защитный панцирь, состоял из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.
Глава 33. Ненависть
Когда Святополк вернулся в Киев после неудачной погони за Боняком, в стольном городе были уже известны подробности сечи у Зарубского брода и гибели Тогорты.
В тереме великокняжеском царила тишина, на крыльце встречали его только Ярославец – Бесен со своим угорским дядькой, придворный поп да челядь.
«Да, великая победа! – Великий князь злобно сплюнул. – Всё рати да рати без конца. То Ольг, то Тогорта, то Боняк! Почему у дедов было всё проще?! И со степняками разбирались, и смуты одолевали. А мы не можем… Я не могу!»
После молитвы в домовой церкви и бани решил великий князь заглянуть на женскую половину дворца. Здесь тоже стояла гнетущая тишина, неслышно скользили по половицам холопки. Сбыслава с Предславой, обе в нарядных белых платьицах, украшенных разноцветной вышивкой, приветствовали отца почтительными поклонами.
В покоях молодой княгини было темно, Святополк не сразу заметил фигуру в чёрном, метнувшуюся на него откуда-то сбоку. В последний миг успел он перехватить руку с острым кривым ножом.
– Что удумала, дрянь! – Вывернув длань взвизгнувшей от боли Елены-Айгюн, князь вырвал нож.
– Убивец! – прошипела гортанным глухим голосом половчанка. – Отца убил! Брата убил!
– Вот как заговорила! – зло процедил сквозь зубы Святополк. – А сколько сёл русских твой отец со братцем вместях спалили, сколько смердов моих сгубили и в полон увели, сколько ратников побили! Получили по заслугам! Да и то… Я им почести воздал. Как-никак, родичи. Схоронил обоих в кургане возле Спаса на Берестовом. Можешь побывать там.
По знаку князя челядинка зажгла на столе в покое свечу. Челядинок Святополк к супруге приставил своих, русских, а всех половчанок, верных своей госпоже, велел прогнать, опасаясь тайных интриг и нашёптываний.
На лице дочери Тогорты не было видно слёз и страданий.
– Что, думаешь, я разревусь, когда узнаю о гибели отца? – ядовито усмехнулась Елена-Айгюн. – Отец сам в своей смерти виноват. Зачем отдал меня за тебя? Ты – наш враг, враг всех кипчаков! Ты и каназ Мономах. Отец продал меня тебе! И я не пойду смотреть на его могилу!
«И что делать с этой дрянью?! – размышлял, скрипя от злости зубами, Святополк. – Надо потолковать с митрополитом Николаем. Бывший Полоцкий епископ, верно, рад поставлению, будет сговорчив. Постричь стерву в монахини, тогда я стану свободен… А у базилевса ромеев Алексея Комнина растут дочери… О, Господи! Они ж девчонки совсем… Ну и пусть. Встану в один ряд с Мономахом, который всю жизнь гордится своим происхождением от императора ромеев Константина Девятого![210]»
– Выпусти меня отсюда! Дай коня! Я ускачу в степи! Я – кипчанка, и не для меня жить затворницей у тебя в тереме, каназ! – тем же гортанным голосом стала просить Елена-Айгюн.
– Это будет позор! Нужен развод, роспуст![211] Иначе мне не вступить в новый брак! – решительно отверг её предложение великий князь.
Половчанка вдруг расхохоталась, но смех её был глухой, как карканье противной старухи.
– Ты собираешься снова жениться?! Да ты ни на что не способен! Ты как жалкий евнух! – выкрикнула дочь Тогорты.
Если бы хотел мёртвый хан отомстить одному из своих убийц, то был бы сейчас доволен. Таких уничижающих слов Святополк не слышал ни от кого.
«Убить её, что ли?! Кто мешает?! – Длань сама собой потянулась к сабле в ножнах, но своё оружие князь оставил в горнице. – Нет! Верная мысль – потолковать с митрополитом. Думаю, грек поймёт»…
– Прежде, чем что сказать, думай, – спокойным голосом промолвил Святополк и, круто повернувшись, вышел из покоя, громко хлопнув дверью.
– Охранять княгиню! Никуда не выпускать! – приказал он двум послушно кланяющимся холопкам и добавил: – Справите дело, каждой по кольцу подарю!
По крутой винтовой лестнице он спустился в горницу.
Глава 34. На копырёвом конце
Опасливо озираясь и сжимая холодеющими скрюченными пальцами тугие мешочки, седобородый иудей Иеремия осторожно пробирался на Копырёв конец, к дому ростовщика-сына.
Когда-то в старину в этих местах, на крутых холмах и в глубоких яругах[212], шумел лес, высокие сосны тянули к небу свои раскидистые кроны. Позже выросла здесь пригородная слобода, которую облюбовали переметнувшиеся в Киев из Германии, Таврии[213] и из страны хазар[214] иудеи.
Купцы, златокузнецы, шорники[215] заселили вчерашние пустоши и отвоёванные у леса участки. Оживился дальний северо-западный конец Киева, зазвенело золото, серебро, появились степенные раввины в широкополых шляпах и длинных плащах.
При князе Ярославе на деньги иудейской общины Копырёв конец, доселе защищённый от нападений врагов только невысоким тыном[216], был обведён крепостной стеной из крепкого бруса, со стрельницами, смотровыми башенками, наполненными гравием и землёй городнями[217]. Широкий шлях пересекли обитые железом массивные ворота, названные с чьей-то лёгкой руки Жидовскими, через ров переброшен был подъёмный дощатый мост. Многие оборотистые иудеи держали в Киеве лавки, ремесленные мастерские, снаряжали караваны с товарами во все уголки Европы.
Среди тех, кто освоился на Руси и пустил здесь крепкие корни, был и сын Иеремии, ростовщик Иезекииль. Невестимое число золотых и серебряных монет, слитков, драгоценных изделий проходило через его цепкие руки, частью оседая в обитых бархатом и цветастым сукном ларях.
С трудом распознал в сгущающихся сумерках Иеремия сыновнее жильё, огороженное новеньким частоколом, с воротами, украшенными резными узорами тонкой работы. Да, разбогател его сынок, на широкую ногу поставил дело. Мелькнула в голове старика мысль – а не мотнуть ли ему сюда, в Киев, не оставить ли землю мадьяр с её пронизывающими степными ураганами? Но отбросил Иеремия сомнения и колебания. Он – глава общины, её представитель, посланник в Киеве; если сбежит, потеряет уважение среди всех своих соплеменников. Будут обходить его стороной, боясь приблизиться на расстояние меньше семи шагов. Позор, и только! Да и сыну навредить можно.