Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 22)
– Что ж деять?! Как нам бысть?! – взволнованно спросила Ольга.
– Да вот мыслю, в Русь воротиться б. Токмо пора покуда не приспела. Может, Бог даст, позже. – Талец задумчиво гладил коротко остриженную бороду. Печать глубокого сомнения лежала на его высоком челе.
Глава 25. Живой мертвец
В последнее время старая Анастасия Ярославна редко спускалась из своего горного замка и приезжала в столицу – одолевали бывшую венгерскую королеву хвори, в тишине и покое доживала она свой насыщенный бурными событиями и неуёмными страстями век. Из стрельчатого окна долгие часы смотрела она на извивающийся широкой лентой под скалами то серый, то голубой Дунай, на плывущие над водной гладью паруса торговых судов, на степные заречные дали. Прохладный ветер врывался в покой, трепал седые серебристые волосы, обдувал густо усеянное морщинами старческое лицо Анастасии. Где-то там, внизу, под кручей, кипела жизнь, здесь же, в замке, она давно застыла, замерла, остановилась, как песочные часы, из которых высыпалось всё до последней песчинки.
Но вот в разгар вешнего половодья, весь облепленный грязью, пробрался в замок Адмонд всадник в дорожном стёганом вотоле. Немного сухощавое лицо с правильными чертами, смуглая кожа, вкрадчивый голос – Анастасия сразу узнала писца Авраамку. Постарел гречин, волосы серебрятся на затылке, на лбу глубокие залысины, вокруг глаз – сеточка морщин.
Говорил Авраамка взволнованно: чувствовалось, что весть имеет важную и спешную.
– Государыня, король тебя зовёт. Дело имеет. Вот, послал меня передать: едет в землю угров бывшая германская императрица Евпраксия, дочь князя Всеволода, твоего брата. Наверное, ты слышала о церковном соборе в Пьяченце. Знаешь, что створилось с несчастной княжной русской. Император Генрих издевался над ней, подвергал всяческим унижениям, заставлял принимать участие в сатанинских оргиях.
– Генрих – поклонник дьявола, николаит[194]. Чего ждать от него? Бедная моя племянница! – сокрушённо выдохнула Анастасия. – Но сказывай же, сказывай, как вырвалась она из лап сатаны, из неволи тяжкой!
– Много бед довелось претерпеть княжне. Император заподозрил её в измене, заточил в замке в Вероне – разбойном своём гнезде. Друзья помогли Евпраксии бежать. На соборе в Пьяченце она рассказала… всё о пережитом. Папа Урбан развёл Евпраксию с Генрихом, не наложил на неё епитимью, счёл, что она – невинная жертва злобного германца. Теперь Евпраксия хочет вернуться на Русь. Но не так просто вернуться – усобья, которы, рати идут по Руси. Придётся ей покуда жить здесь, у угров. Вот король и просит тебя приютить бедняжку. Думает, с тобой будет ей спокойней, всё ж таки родная, близкая душа.
– Коломан верно мыслит. Но до чего, до чего не повезло в жизни Евпраксии! Ты ведаешь, Авраамка, она ведь совсем молода, моложе тебя, моложе Коломана, всего-то ей двадцать пять лет. А жизнь вся исковеркана! О, Господи! За что?! За что?! – запричитала старая королева.
Она велела заложить возок и наскоро собралась в Эстергом, Авраамка же во главе небольшого отряда венгров выехал встречь разведённой императрице.
Дорога оказалась трудной, пути всадникам преграждали разлившиеся реки, через которые приходилось переправляться по узеньким, надрывно скрипящим мосткам или же отыскивать редкие спасительные броды.
Наконец промокшие и грязные Авраамка и его спутники достигли австрийской границы. По обе стороны дороги шумел лес, на деревьях наливалась свежестью и соком молодая листва, дожди прекратились, земля быстро высыхала под лучами вешнего солнца.
Возок Евпраксии вынырнул из-за поворота. Он был просторен, покрыт серым грубым сукном без всяких изысков, без росписей по бокам, тащившая его четвёрка лошадей неторопливо брела по каменистой дороге. Авраамка, принарядившийся, в красном кафтане с золотой прошвой, высокой шапке и тимовых сапогах с боднями, спешился и с торжественным видом вышел к остановившемуся возку. Высокая статная женщина в тёмном плаще и капюшоне на голове спустилась наземь с деревянных ступенек. Авраамку поразила мертвенная бледность красивого лица, ледяное сияние очей, казавшихся безжизненными и пустыми. Даже не видящий левый глаз Коломана источал больше жизни, чем эти красивые и одновременно отчуждённо страшные глаза Евпраксии.
Из-под её капюшона выбивались непослушные густые пряди слегка тронутых сединой светло-русых волос. Вообще, всё в чертах этой несчастной коронованной красавицы было удивительно соразмерным, но отталкивало своим холодом, и выглядела Евпраксия намного старше своих лет, словно каждый год, проведённый на чужбине, шёл у неё за полтора, а то и за два. В лице бывшей императрицы не угадывалось страдания, оно уже схлынуло и уступило место равнодушию к жизни и к своей несчастливой судьбе.
Авраамка преклонил колено, Евпраксия милостивым жестом велела ему подняться.
Стараясь не смотреть ей в лицо, гречин говорил обычные приветственные слова, понимая всю их суетность и бессмысленность.
– Король Коломан будет рад видеть тебя, светлая императрица. Спрашивает о здоровье твоём. Не утомилась ли наша гостья в пути? Ждут её в стране мадьяр мир и покой.
– Благодарение Господу!
Авраамка услышал её голос и едва не содрогнулся. Старуха, старуха жалкая говорила с ним – хрипло, глухо, безжизненно.
Евпраксии подвели коня, она ловко вскочила в седло, и только сейчас Авраамка подумал: ведь она молода, совсем молода. Бывает молодость цветущая, яркая, а бывает до времени увядшая, обратившаяся в прах и пепел воспоминаний. Вот такова и была молодость Евпраксии, до дна испившей горестную чашу позора, клеветы, обманов и лицемерия.
Чем-то стала напоминать Авраамке Евпраксия незабвенную княгиню Роксану. Та тоже была глубоко несчастна, измучена, но она всё-таки познала в жизни и высокую пламенную любовь, и вкусила радостей земных, а эта! Игрушка чуждых страстей в бушующем мире, одинокая и жалкая, с мёртвой опустошённой душой!
Примолк Авраамка, молчала Евпраксия, так и ехали они, едва перемолвившись единым словом, до самого Эстергома.
С какими только людьми не сталкивался Авраамка на извилистых перекрёстках судьбы, но чтоб увидеть живого мертвеца – такое случилось с ним впервые, он поёживался от внезапного холода, охватывающего тело.
Снова пошёл дождь, тяжёлые капли неприятно ударили в лицо, императрица пересела обратно в возок, и Авраамка вдруг почувствовал глубокое облегчение, даже дышать словно бы стало свободнее.
При виде зубчатых стен и башен Эстергома он набожно перекрестился и прошептал:
– Слава Христу! Довезли.
Глава 26. Ночная схватка
В нарядном ромейском одеянии – расшитом золотом пурпурном скарамангии[195], с диадемой в густых волосах стояла красавица Евпраксия перед Коломаном. Одежда сверкала, переливалась в свете хоросов[196] и лампад, а восково-бледное лицо с пустыми глазами было всё таким же, каким увидел его Авраамка на дороге. Как ни ряди мертвеца в паволоки, ни украшай парчой, ни осыпай золотом, он останется недвижим, не оживёт, не отверзет сомкнутые навеки уста, не улыбнётся. Так и Евпраксия, вроде живая и красивая, но с навсегда застывшим, словно замороженным лицом, стояла возле короля – высокая, статная, вытянувшаяся в струнку.
Она даже не удивилась, не содрогнулась, как другие, увидев перед собой на троне жалкого кривого горбуна с посохом в руке, холодные пустые глаза её бесстрастно скользили по безобразной фигуре коронованного уродца.
Коломан был любезен с бывшей императрицей, называл её сестрой, но держался скованно и насторожённо. Накануне в Эстергом примчался скорый гонец от Генриха и потребовал выдачи беженки. Король не сказал ни «да», ни «нет», он не знал, как правильно поступить. Палатин и старая Анастасия советовали ему дать Евпраксии приют, отказать германцу – он ведь всегда был врагом угров. Но некоторые баны, а особенно королева Фелиция, настраивали Коломана против дочери Всеволода.
– Прогони её! Выдай Генриху! – злобно шипела каждый день над ухом гневающаяся жена. Коломан, глядя на её вытягивающуюся в ожесточении шею, чувствуя около себя её жаркое дыхание, вспоминал горькую судьбу куманки Сельги. Воистину, эта коварная сицилийка что угодно может створить, с неё станется.
Коломан сумрачно молчал, говорила с Евпраксией в основном старая Анастасия.
– Мы дадим тебе приют, дочка. Король милостив, здесь ты сможешь успокоиться и забыть прошлое. Ушли и не воротятся более обрушившиеся на рамена твои несчастья, бедная моя девочка.
– Разве такое забывается? – Чуть приподнялись на восковом лице Евпраксии тонкие брови.
Анастасия не нашлась что ответить и вопросительно воззрилась на Коломана. Но король не торопился утешить несчастную. Сославшись на усталость, он закончил приём, встал с трона и поковылял к двери. Фелиция змеёй метнулась за ним следом.
Анастасия, недовольно хмурясь, приказала конюхам запрягать лошадей. Ей не терпелось как можно скорее увезти племянницу к себе в Вишеградский замок.
…Талец почти не заметил приезда в Эстергом Евпраксии, мысли его занимало совсем иное: в начале весны Ольга разрешилась от бремени сыном. Маленький Ивор, названный так в честь отца Тальца, простого людина – крестьянина, родился здоровым и крепким ребёнком, с жадностью сосал он материнскую грудь и весело сучил крохотными ножками.