Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 24)

Баны поспешно покинули палату. Талец, оказавшись уже во дворе рядом с Авраамкой, недоумённо спросил:

– Почто ты наврал тамо с три короба? Про пир какой-то? И о крулеве, ведьмице сей зловредной, ни слова не промолвил?

– Эх, Талец, простая ты душа! – рассмеялся гречин. – Да зачем врага лишнего наживать? И нам с тобой, и княжне Евпраксии. Фелиция-то какая-никакая, а королева. И Коломан, если даже и узнает всю правду, не прогонит её. Она – дочь сицилийского герцога, ты же помнишь. Нужна она угру. Понятно?

Талец хмуро кивнул.

– Потому и уговорились мы заранее с королевой Анастасией, что и как Коломану сказать.

– Опасное дело затеяли вы, друже, – озабоченно вздохнул Талец. – А еже круль прознает?

– А прознает – спасибо только скажет, что мы королеву перед банами, перед всем советом предательницей не выставили.

– И то правда, Авраамка. Прости, не дошло до мя. Видать, вовсе туг на голову.

– Ты брось, друг Талец. Туг! Умней да похитрей тебя ещё поискать надо. Просто далёк ты от кознодейств всяких, противны они тебе. Честен излиха – в том и достоинство твоё, но и беда порой. Хочешь, дам совет? Ухо с королём и с банами его востро держи. Лучше отмолчись, если в чём сомнение имеешь. Лихо сделать могут. Уж я эту волчью породу банскую знаю, поверь. Да что тебя учить, сам ты всё знаешь! Помнишь, как говорил тогда на дворе нам с Ольгой: покуда служим, нужду в нас Коломан имеет, до тех пор и живём тут. Верно сказал.

Друзья задумчиво брели по грязным весенним улочкам, под ногами чавкала грязь, а на душе у обоих было сумрачно и тревожно.

Глава 28. При королевском дворе

Дня этого Ольга ждала с беспокойством и даже страхом. Она, воеводская жена, будет представлена ко двору и займёт место в свите королевы!

Как необычно и странно выглядело её теперешнее положение! Ещё совсем недавно она мыкалась в рабстве, мыла посуду, выбивала цветастые ковры, убирала грязь в продымленной юрте, одевалась в жалкие лохмотья и над плечами её свистела плеть злобного солтана, а сегодня, в неудобной и тяжёлой парче, разряженная, как кукла, красуется она среди сонма придворных дам. Высокая нарядная кика с розовым жемчугом покрывает её голову, сапожки из сафьяна облегают ноги, на шее блестит серебряная гривна, руки унизаны перстнями и браслетами.

– Не теряйся, не бойся ничего и никого, но будь всегда осторожна, – наставлял её вполголоса Авраамка, словно из стены выросший возле входа в просторную залу. – Держи себя раскованно, но лишнего старайся не говорить.

Ольга ответила гречину лёгким кивком головы и слабой улыбкой. С трудом скрывая неловкость и робость, ловила она завистливые взгляды банских жён.

Появились надменные бароны с лихо закрученными усами, между ними промелькнуло спокойное лицо Тальца. Он подошёл к жене, взял её за руку и подвёл к высокому золочёному трону, на котором восседал Коломан. Уверенность мужа как-то постепенно передалась и Ольге, в руках у неё исчезла дрожь, а сердце забилось ровно и тихо.

Подумалось: а в самом деле, стоит ли бояться? После ужасов черниговского разорения, гибели родных, после издевательств и унижений полона разве может быть что-либо страшно для неё, всё это пережившей, перестрадавшей?!

– Позволь, государь, представить тебе мою супругу, Ольгу. Она дочь черниговского боярина Славомира, – обратился Талец к Коломану.

– У тебя красивая жена, воевода Дмитр, – скривил уста в ухмылке король. – Должен заметить, у вас, русов, вообще красивые женщины.

Он милостиво позволил Ольге поцеловать свою жёлтую сухую десницу.

– Благодарю за столь высокую честь, ваше величество, – несмело проговорила Ольга, поклонившись.

Только сейчас она заметила по правую руку от Коломана королеву Фелицию. Нурманка безыскусно нацепила на себя невесть сколько золота, тогда как Коломан, наоборот, был одет в довольно строгий долгий тёмно-лиловый кафтан без всякого узорочья. Чело его покрывала корона с изумрудными и опаловыми подвесками, увенчанная золотым крестом, в левой руке держал он свой неизменный посох.

Подойдя к королеве, Талец и Ольга отвесили и ей почтительные поклоны. Нурманка через силу натянуто улыбнулась.

Большое облегчение испытала Ольга, когда они отошли в глубину залы и отвлекли от себя любопытные взоры придворных.

После был долгий утомительный пир, причём Ольгу посадили за стол рядом с королём. Коломан сам золотой вилкой накладывал ей в тарелку лучшие блюда, наливал искристое вино в чарку и насмешливо взирал на её немного растерянное лицо чёрным глазом. Во взгляде его читала Ольга ехидство и затаённое лукавство.

«Господи, ну и надо ж было уродиться такому страшилищу! Учтив, вежлив-увежлив, да всё едино тошнит от его! – думала она с глубоко упрятанным в душу отвращением. – И как токмо Талец служит ему?! Воистину, неведомы у судьбы стёжки-дорожки».

…Наутро, облачившись в лёгкое шёлковое платье, Ольга впервые направила стопы в королевские покои. Она почти не замечала кланявшихся челядинок и челядинцев, а зайдя в камору королевы, не сразу обратила внимание и на крохотного шута, который весело подпрыгивал на деревянном коньке и смешил развалившуюся в кресле Фелицию.

– Вот как воюет наш славный король Коломан! – Карлик вертелся как юла, размахивая маленькой деревянной сабелькой. – С венецианцами, с хорватами, с греками! Всюду враги! Тут не только захромаешь – другое место от конского седла измозолишь! Ох и тяжело же быть королём!

Фелиция громко смеялась плоским безыскусным шуткам.

Ольга, хмуря брови, застыла в дверях.

– А, это ты, баронесса! Что ты там стоишь? Проходи. Садись за стол. Развлеки меня, почитай Евангелие. Я стала плохо видеть в последнее время, читать мне тяжело, а мой муж, король Коломан, порой ужасно шепелявит.

Фелиция небрежно махнула рукой в сторону круглого стола, на котором лежало раскрытое Евангелие в дорогом окладе.

– Ещё бы ему не шепелявить! Штолько жабот у его величештва! – подражая голосу короля, продолжал свои грубые шутки карлик. – Куда уж тут до крашоты шлов!

– Жанно, ты слишком разговорился! – резко оборвала его королева. – Болонд![199] Пошёл прочь, дурак! – крикнула она.

Карлик стремглав шмыгнул в дверь.

Фелиция хорошо и чисто, почти без акцента говорила на мадьярском языке, уже понятном Ольге, но порой вставляла в свою речь незнакомые молодой женщине нурманские слова.

Ольга несмело села на лавку у стола и тихо принялась читать по-латыни, сухо, бесстрастным голосом.

– Теперь я вижу, что ты в самом деле дочь боярина, – перебила её через некоторое время Фелиция. – Иначе откуда тебе знать латынь. А то жена бана Уголана говорила, будто ты простая девка, не из знатных.

– Она ошиблась, светлая государыня, – отозвалась Ольга. – Если б я была дочерью простолюдина, не сидела б я ныне пред тобой, не чла бы Евангелие. Хотя на Руси многие простолюдины разумеют грамоту.

– Ещё учить их! Как это глупо! – воскликнула королева. – Зачем простонародью грамота?! Ну ладно. Надоело это сюсюканье! Умеешь ты вышивать?

– Да, светлая государыня.

– Хорошо. Мы с жёнами банов вышиваем покрывала для костёлов. Ну а скакать в седле, владеть оружием ты можешь?

– На коня влезу, из лука стрелять умею. А меч тяжёл для рук моих. Носить доспехи – дело мужа, ратника. Не женская то стезя.

– Ты слишком хрупка, тонка в кости. Не то что я. Я люблю охоту, в молодости выходила на кабанов. Я и теперь многое могу. Пойдём в зал ристаний, покажу тебе, что умеет дочь нурмана. К сожалению, король Коломан не в состоянии оценить эти мои достоинства.

Фелиция зазвонила в серебряный колокольчик. Явилась низкорослая молодая служанка с испуганно-заискивающим выражением миловидного лица.

– Подай кольчугу, меч! Облачи меня в боевые доспехи! – приказала королева.

Служанка принялась торопливо переодевать свою госпожу, принесла и осторожно надела на неё тяжёлую дощатую броню, стала завязывать бесчисленные кожаные ремешки.

– Быстрей ты! Долго копаешься! – раздражённо кричала Фелиция. – Меч неси!

Покорная холопка, сгибаясь от тяжести, подала королеве длинный меч в ножнах.

– Какая ты хлипкая! – презрительно поморщилась Фелиция. – Изнеженная, ленивая. Вот, баронесса, – обратилась она к Ольге, – мало стало теперь рачительных расторопных служанок. Король, к сожалению, при отборе прислуги смотрит только на смазливые рожицы. Ах, гадина! Почему меч заржавел?! Не чистила, бесстыжая тварь!

Королева пришла в дикую ярость. Вне себя от злости, она ударила служанку кулаком в латной перчатке в висок. Девушка охнула и повалилась на бок на деревянный пол. Ольга в ужасе вскрикнула.

«Боже, куда я попала?! – пронеслось у неё в голове. – Экая злыдница сия крулева!»

С едва скрываемым отвращением смотрела она, как равнодушно переступила Фелиция через лежащую служанку и брезгливо стряхнула с перчатки кровь.

– Государыня, надо позвать лекаря. – Ольга нагнулась над несчастной и стала платком вытирать её залитое кровью лицо.

– Оставь. Она заслужила кару за своё нерадение.

– Господь заповедовал нам прощать и помогать страждущим, – стараясь держаться хладнокровно, возразила Ольга.

– Брось её тут! Оставь! – В голосе Фелиции чувствовались раздражение и злость. – Иначе я снова начну сомневаться, что ты дочь знатного человека! Как ты можешь возиться со всякой дрянью?!

– Все мы – рабы Божьи. Я, государыня, скажу так. – Перевязывая широкой поясной лентой голову глухо стонущей служанки, Ольга сама удивлялась своей твёрдости и спокойствию. – Многое довелось мне вынести в полоне. Видала я и отца своего, и мать, погаными изрубленных, и сестёр погубленных, и иных людей, безвинно страждущих. И побои сносила, и униженьям подвергалась великим. Об одном Господа молила: не дал бы ожесточиться сердцу, не позволил бы отринуть добродетели, злобою воспылать в отместку за беды свои.