Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 25)

– Ты проповеди мне тут не читай! – гневалась королева. – Не для того звана!

Ольга не успела ответить. В покой, хромая, почти вбежал возбуждённый Коломан, а за ним вошли двое стражей с копьями и щитами в руках.

– Что за крики? На весь замок шумите, нечестивые! – Король недовольно поморщился и сдвинул смоляные брови. – О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Это ещё что?! Баронесса, у вас длани в крови! Моя королева, это твоих рук дело? – С холодной усмешкой указал Коломан на едва пришедшую в себя челядинку, тщетно пытающуюся подняться.

– Мне не нужны такие ленивые прислужницы! Вели гнать её! Она ничего не умеет делать! – возмущённо вскричала королева.

– А мне не нужны здесь твои вопли! В замке послы, а ты выставляешь меня на позор! Или хочешь, чтобы о твоей дикости и грубой жестокости сплетничала вся Европа, весь христианский мир? Ты что, печенеженка? Куманка? Эй, стражи! Унесите холопку! И не время предаваться ратным утехам. – Коломан зло уставился на Фелицию, которая презрительно пожимала плечами. – Ты ведёшь себя как маленькая капризная дурочка!

– Не смей со мной так! Разве ты забыл, что я дочь герцога Рожера Сицилийского?!

Королева надменно вскинула голову.

– Что-то твой папаша не торопится помогать мне воевать с венецианцами. Вот отошлю тебя обратно на Сицилию.

Коломан говорил, как обычно, спокойно, негромким, но твёрдым голосом. В словах его сквозила лёгкая насмешка.

К изумлению Ольги, на глазах Фелиции вдруг заблестели слёзы.

– Я не заслуживаю такого обращения. – Губы её задрожали, она всхлипнула и едва удержалась от рыданий.

Как странно было Ольге смотреть на эту высокую сильную женщину, унижающуюся перед маленьким щуплым уродцем. Но он был – властью, он был для неё опорой, без него она, в сущности, стала бы никем, лишилась бы всего – богатства, слуг, покоя.

– Чего ты заслуживаешь, мне известно! – отрезал Коломан. – Только, ради Христа, не рыдай тут. Этим ты меня не разжалобишь.

Злобно сплюнув, он неторопливо поковылял к двери.

– Разреши, государыня, покинуть тебя сегодня, – попросила Ольга, едва король вышел.

– Позже. Утешь меня. Я так несчастна! – Фелиция внезапно расплакалась.

– Что ты, светлая государыня?! В чём твоё несчастье? – Ольга невольно усмехнулась. – Несчастье – когда унижают, когда насилуют душу твою, когда бедствуют близкие твои.

– А меня… Меня разве не унижают?… Они все… Против меня… И Коломан… И старая Анастасия… И твой муж… Да и ты… Ненавижу вас! Мой сын… Он так несчастен… Коломан не любит его… Считает плодом греха.

– Успокойся, прошу тебя. Вижу, тяжко тебе. Но не надо так убиваться. Помни: крули, государи ценят в жёнах гордость, достоинство, уменье сокрыть беды свои, упрятать их ото всех.

– О, как ты права, баронесса Ольга! – Пересиливая свою слабость, королева опустилась в высокое кресло. – Ты умная, умнее жён наших баронов. Это потому, что тебе пришлось пережить унижение и позор. – Она громко высморкалась и вытерла нос. – Вот теперь я точно знаю, что ты не из простых. Дочь колона или раба не смогла бы… понять этого. Сейчас ты можешь идти. Я должна побыть одна. А потом я пойду к Коломану. Как наложница на ночь, чтобы купить милость к себе и к сыну.

Ольга поклонилась королеве и быстро выскользнула из покоя. На душе у неё было тягостно, вдруг стало казаться, что воротилось прошлое, что вот сейчас она услышит пение нагайки и гортанный хриплый голос проклятого Арсланапы.

Вечером дома она жаловалась Тальцу:

– Экие мерзкие люди Коломан с Фелицией! Злобные, жестокие! Уж не ведаю, смогу ль кажен день зреть их.

– Что деять, милая. Тако уж вышло, служим им. – Талец тяжело вздохнул. – А на Русь тянет. Вот сижу, думаю, сомненья имею. Может, тамо лучше будет?

– Тяжко там тож, ладо.

Ольга обвила руками шею мужа и ласково приложилась головкой к его плечу. Талец огладил её по шелковистым волосам.

Бередили его душу тоска и сомнение, овладевал страх за будущее, за жену и сына. Он не знал, как поступить, и не у кого было ему испросить совета, не с кем поделиться сокровенным. Вот вроде достиг многого, обрёл славу, положение, создал семью, в конце концов, а никакой радости в душе не было, тревожно стучало сердце, думалось с беспокойством: как жить дальше? что лучше?

Он изо дня в день задавал себе эти животрепещущие вопросы, но ответа пока найти был не в силах.

Глава 29. «Будет судить Курултай»[200]

В очаге посреди продымленной юрты горел огонь. Арсланапа, сидя на кошмах, неторопливо потягивал из чаши кумыс. Тоскливо, гадко было на душе у солтана, время от времени он морщил лоб и злобно кривил перерезанные глубокими шрамами губы.

Прошлой осенью опять он едва унёс ноги, с трудом запутав на днепровских бродах дружинников князя Владимира Мономаха. Хорошо ещё, попалось на пути урусское село, хоть какая-то добыча не ускользнула из рук. Иначе воины, и без того недовольные, могли устроить бунт и, ещё чего доброго, лишили бы его власти.

Всякое бывало и раньше, победы чередовались с поражениями, но в последние годы что-то уж слишком часто преследуют его несчастья и неудачи. Нет, тут нечисто, это злой дух толкает его, Арсланапу, на необдуманные и опасные дела. Вспомнить хотя бы поход с Тогортой под Адрианополь, ненужный и глупый. Сколько кипчаков погибло от голода, вражьих стрел, болезней! Или вылазка в угры! И тот урус, давний недруг, бывший невольник! Как его зовут? Талец – кажется, так. Странное, трудное для памяти имя. И судьба этого уруса тоже странная. Видно, он пользуется покровительством потусторонних сил, раз сумел вырваться из цепей рабства и стать воеводой… А теперь ещё и этот несчастливый поход. Во всём виноват каназ Ольг. Он прислал в станы своих людей и подговорил кипчаков ударить на плохо защищённые крепости Мономаха, взять копьём городки на Суле и на Трубеже. Как всегда, торопливый, скорый на руку, он, Арсланапа, вышел в Русь первым, переправился через Ворсклу, разорил окрестности Лтавы[201]. Откуда мог он знать, что нарвётся на засаду и потеряет половину своих людей и почти весь полон?!

Солтан злобно скрипнул зубами.

Колыхнулась тяжёлая войлочная занавесь, на пороге показался встревоженный нукер в мисюрке и блестящей бадане[202].

– Солтан! Наше становище окружили белые куманы! Это люди Тогорты!

– Тогорты?! – Арсланапа вскочил с кошм, расплёскивая кумыс.

Схватив саблю, он стремглав выскочил из юрты.

Широким полумесяцем стан обступали лихие вершники на низкорослых мохноногих лошадях. Их было много, и солтан сразу понял: не уйти, не отбиться.

Вероятней всего, Тогорта решил выместить на нём злобу за свою неудачу под Адрианополем.

Пришлые всадники разметали в стороны нукеров и прочих воинов Арсланапы. Заметив солтана, от отряда нападавших отделились полтора десятка человек в баданах. Быстрым намётом они подлетели к Арсланапе, который даже не успел вдеть ногу в стремя. В воздухе просвистел аркан. Арсланапа повалился наземь. Его поволокли на аркане по зелёной вешней траве. Схватившись руками в толстую верёвку аркана, солтан тщетно пытался вырваться.

Его грубо швырнули в пыль перед грозным Тогортой. Хан, облачённый в войлочный широкополый кафтан, перехваченный кушаком зелёного цвета, в лохматой бараньей шапке на голове, бешено вращал изъеденными трахомой глазами, кричал, хрипя от злобы:

– Ты – изменник, Арсланапа! Какой ты солтан! Ты – подлый облезлый шакал! Как ты посмел, грязная свинья, бросить нас во время похода! Ты обнажил правое крыло нашего войска и помог злочестивым грекам победить нас!

Арсланапа медленно поднялся с земли, стал отряхиваться, но огромный, обнажённый по пояс толстяк с крупной серьгой в ухе – слуга Тогорты – ударил его по ногам, заставив упасть перед ханом на колени.

– Я – кипчак и волен был так поступить! Не моя вина в твоём поражении, Тогорта! Тот поход был плохо продуман! – глухо пробормотал он.

– Что?! – Гноящиеся глаза Тогорты, казалось, вот-вот вылезут из орбит от ярости. – Ты, гадкий трус, смеешь сомневаться в моей мудрости! Я велю сей же час изрубить тебя, как собаку!

Не сдержавшись, Тогорта ударил Арсланапу сафьяновым сапогом в лицо. Из разбитой губы заструилась кровь.

Хан Куря, сподвижник Тогорты, а также его старший сын удержали готового тотчас схватиться за саблю старого хана.

Сын что-то вполголоса стал быстро говорить.

Тогорта, мало-помалу отойдя от гнева, упёр руки в бока и некоторое время молчал. Во взгляде его, брошенном на Арсланапу, читалось глубочайшее презрение.

– Мой сын и хан Куря правы, – наконец, промолвил он. – Тебя, сын плешивой собаки, будет судить курултай! Я не стану марать о тебя свои руки, жалкая падаль! Сейчас весна, и мои воины идут в поход на Переяславль! Мы отомстим Мономаху за подлое убийство наших братьев Китана и Итларя и отплатим мерзкому каназу Свиатоплугу за то, что он опозорил мою дочь, и за его предательство! А ты, сын шакала и свиньи! – указал хан сжатой в руке нагайкой в сторону Арсланапы. – Будешь сидеть здесь и ждать решения курултая! Я приставлю к тебе охрану, чтобы ты не сбежал, как было в прошлый раз под стенами греческого города! Уведите его! – приказал Тогорта своим воинам.

Арсланапа, вытирая кровь с окровавленного лица, с лютой злобой долго смотрел вослед удаляющимся всадникам Тогорты.

Вернувшись в свою юрту, окружённый стражей из Тогортовых ратников, снова погрузился Арсланапа в невесёлые думы. Уже давно он чёрно завидовал славе Тогорты, его былой удачливости, он яростно ненавидел этого хана с вывороченными от трахомы воспалёнными веками. Но страшный Тогорта был силой, властью, он сплачивал кипчаков, поднимал их в походы, увлекал за собой, его ценили, уважали, его боялись, за ним шли простые воины, для которых он всегда и во всём стал примером.