Олег Яковлев – Половецкие войны (страница 21)

– Спрашиваю тебя, король Коломан, христиане ваши угры или нет?! Что сделали они с Христовыми воинами?! – кричал епископ. – Может, ты связался с неверными, с нечестивым султаном Бархиароком[182], посылал людей в Багдад и Исфаган?! Отвечай! Твои подданные – гадкие разбойники и убийцы! Когда благочестивые христиане искали спасения в Божьем храме, разъярённые угры и славяне-схизматики[183], как дикие звери, разрушили храм и убили укрывавшихся там! Это неслыханное злодейство! Я буду ходатайствовать перед Святым престолом об отлучении тебя от лона церкви!

Адальберт в ожесточении грозил пудовым кулаком.

Талец перевёл тревожный взгляд на Коломана. Лицо короля под золотой короной посерело от гнева, глаз зажёгся яростью, никогда ещё не видел Талец обычно сдержанного и снисходительно-ироничного Коломана столь возбуждённым.

Король грубо перебил епископа; злобно осклабившись, стал говорить, сильно шепелявя и в презрении кривя тонкие сухие губы:

– Не жнал я, что Хриштово воинштво – штадо воров! Я откажал этим паршивым ордам в провианте! Не думаю, что папа Урбан такой дурак и таких болондов пошылает в Палештину! Это не Хриштовы воины, а грабители! Они ражоряли дома моих верных подданных, убивали, брали штурмом города! Что ожидал в ответ ваш Вальтер Голяк?! Что я его прилашкаю, шкажу: так и надо?! И не угрожай мне тут отлучением, епишкоп Адальберт! А то вшпомню, велю шкажать папе Урбану, как в Ольмюце[184] штроил ты кожни, как в Киев к Вшеволоду еждил, как уговаривал его воевать ш нами, жа императора Генриха[185], врага папы Урбана! Школько тебе жаплатил германшкий король?! Вы, прелаты и епишкопы, привыкли дейштвовать нагло, вежде хотите быть хожяевами! Но шо мной, в моём королевштве, так не выйдет!

Последние слова он выпалил прямо в лицо епископу.

Адальберт, багровый от ненависти, завизжал, брызгая слюной:

– Нечестивец! Я буду жаловаться! Вы разрушили храм! Данной мне властью…

– Ни слова больше, епископ! – Коломан, почувствовав уверенность и видя молчаливую поддержку палатина и банов, быстро успокоился и заговорил своим обычным ровным голосом, без раздражения, шепелявя лишь слегка. – Храм ваши крестоносцы осквернили. Я не буду его восстанавливать. Наоборот, велю сровнять с землёй место, где он находился. И тебе, епископ, советую здесь не шуметь. Тут не базар и не монастырь, и мы тебе – не бессловесный скот и не монахи, на которых наложена епитимья[186]. Папа Урбан на меня её никогда не наложит. Испугается, что я откачну к грекам.

– Ты – враг святой католической церкви! – Неистовствовал Адальберт.

– Это ты – враг папы. Если хочешь уберечь голову на плечах, замолчи. Хватит лаять, ты не собака. Папа задумал благое дело – освободить Гроб Господень от засилья неверных. А вы так сильно раздули огонь в печи, что сжигаете весь дом. Вместо войска вы ведёте на турок толпы жалкой необузданной черни. А для таких разбойников один ответ у меня – смерть.

Холодно блестели рубины и смарагды на золотой короне, качались на драгоценных нитях переливающиеся подвески.

Адальберт молчал, тяжело дыша. Маленькие заплывшие жиром глазки его источали ненависть и злобно посверкивали.

– Воевода Дмитр! – обратился Коломан к Тальцу. – Повелеваю тебе вести конницу на Блатенское озеро[187]. Перейми орды безумцев, отгони их за наши пределы, за Дунай.

Талец встал и поклонился. Опять предстояло ему воевать, опять вести рати, опять спорить с непослушными, как ретивые норовистые кони, венгерскими сотниками, вежливо выслушивать порой глупые бредовые советы надменных банов и ишпанов[188]. Когда Коломан не был королём, он казался как-то проще, ближе, всегда поддерживал его начинания, теперь же захлестнул молодого государя нескончаемый и неудержимый поток державных забот, этим объяснял Талец замкнутость и отчуждённость властителя страны мадьяр. По-прежнему ровный и спокойный с подданными, Коломан как бы с высоты взирал на былых сподвижников, резко отделяя себя от них.

Едва ли не впервые Талец чувствовал нежелание идти в поход, равнодушен был он к этим крестоносцам, занимало ум его совсем иное. Ольга ждала ребёнка; с обычным женским смущением поведала она ему, прижавшись светло-русой головкой к плечу, что тяжела, и так хотелось Тальцу быть рядом с ней, разделить её грядущую радость. Но вместо этого придётся видеть на любимых глазах горькие слёзы разлуки и тревоги. Державный муж, воевода, к сожалению, не волен, не предоставлен сам себе и не может предаваться слабости.

Оставив ошарашенную Ольгу на попечение Авраамки и старого слуги Офима, Талец рано утром с наскоро собранной конницей помчался к Блатенскому озеру.

…Ярко светило летнее солнце, искрилась озёрная гладь, вспыхивали звёздочками отражения лучей на голубой воде. Тихо было, ни дуновенья ветерка не чувствовалось в жарком влажном воздухе. Люди изнемогали от зноя, пыли, духоты, но Талец приказал всем надеть кольчуги и калантыри и изготовиться к сражению – сторóжи[189], донесли, что толпы крестьянского войска стоят под близлежащим городком.

Покинув лагерь, воевода выехал вперёд осматривать окрестности. Вскоре у окоёма, за холмами и густыми перелесками замаячил одетый каменной стеной городок, под стеной виднелись осадные орудия, многочисленные повозки, телеги, ревел скот, слышались громкие крики взбудораженной толпы. Среди осаждавших, по большей части вооружённых чем попало – камнями, вилами, топорами, дубьём – Талец заметил нескольких рыцарей в тяжёлых кольчатых бронях, видел много простоволосых женщин, по виду и одежде из разноцветных лоскутьев – распутниц, меж ними мелькали тёмные сутаны монахов.

– Сброд! – сорвалось с уст Тальца. – Прав Коломан был.

Он огляделся по сторонам. Слева, за хорошо видными с вершины холма рощицами, поблескивало поросшее по берегам камышом и осокой обширное болото.

«Туда б их и загнать, перетопить. Как под Сновском половцев мы тогда». – Талец с грустью вспомнил первую свою сечу. Тогда рядом был побратим Хомуня, старший товарищ, удатный воин-сакмагон[190], во всём ставший ему примером. Но и враг был страшный, сильный, храбрый до безумия, не чета этой рвани, с которой и воевать-то противно. Тоже, придумали папа и епископы! С таким воинством не то что неверных не одолеть – ни одного захудалого городишки не взять.

Вскочив в седло, Талец повернул обратно, в лагерь.

Подъехав к выстроенной заступами[191] угорской коннице, он собрал начальников отрядов и коротко приказал:

– Скачем к крепости. Налетим, развернёмся, загоним их в болото, в дрягву непролазную. Не многие спасутся. Пошли!

Обнажив саблю, воевода подал знак к выступлению.

С воплями «Элере! Батран![192]» угры ринулись с холмов на равнину перед городком. Взвилось к небесам знамя со священной короной на голубом шёлке, поддерживаемой двумя золотистыми ангелами. Запылали подожжённые осадные башни, свист и рёв огласили окрестности. По толпе крестоносцев прошёл ропот, напрасно озлобленные монахи и рыцари призывали к сопротивлению – крестьяне-земледельцы не привыкли и не умели сражаться. Сотнями ложились они под саблями и стрелами; оборачивая к беспощадным косматым конникам спины, бежали; бросали копья, вилы, колья.

Талец старался исполнить намеченный план. Под резкими стремительными ударами угорских заступов крестоносцы стали отходить к болоту. Вот захрустели под множеством ног тонкие стебли камыша, раздались крики ужаса, пронзил воздух истошный женский визг.

Талец отвернулся. Нет, не по душе было ему избиение этой жалкой немощной толпы. Когда всё стало ясным и начало твориться неизбежное, он громовым голосом велел поворотить коней, но увлечённые сражением угры не слушали его слов, исступлённая безжалостная бойня продолжалась до позднего вечера, падали в мутную воду порубленные и сражённые стрелами монахи, женщины, простые крестьяне, перед смертью шепча как заклинание:

– Так хочет Бог!

С немногими уцелевшими соратниками Вальтер Голяк бежал на юг по дороге к границе княжества Зета[193].

…Хмурый и сосредоточенный воротился Талец в Эстергом. На ставшем родным дворе, окружённом высоким тыном, встречали его Ольга, Офим и Авраамка.

– Почто невесел? Не так чегой-то? – обеспокоенно спросила жена.

Талец смягчился, с улыбкой взглянул на её заметно округлившееся чрево, нежно поцеловал в лоб, ласково провёл ладонью по гладкой щеке.

– Не по нраву мне се: толпу – не ратников, но крестьян – в мечи. Яко скот, порубали, – вздохнул он. – А тамо и жёнки, и робята младые, и мнихи безоружные.

– Да не мысли ты тако! Для меня вот – жив ты, рада я, иное всё – побоку, – шепнула Ольга.

Глаза её сияли счастьем.

– Эх, Талец, Талец! – добавил с усмешкой Авраамка. – Нашёл тоже о чём кручиниться! На войне ведь всегда так, не разбираешь, кто против тебя – ратник ли оружный, простолюдин ли, жёнка ли. Рать всегда жестока и зла. Вижу, нет тебе великой охоты воевать за Коломана – так уйди, купи землю, заведи именье. Живи да поставляй королю ратников от сохи, на случай войны. Да от соседей алчных оборониться умей.

– А и вправду, Талец! – мечтательно вздохнула Ольга. – Тихо, покойно б жилось.

– Нет, Ольгушка! – решительно замотал седеющей головой воевода. – Помни, любая моя, и ты помни, Авраамка, – гости мы тут, в Угрии, служивые люди. Покуда служим крулю – живём сытно. А знать угорская, бароны – они ж латиняне, на нас, православных, косо глядят. Наше счастье, покуда круль милостив, нужду имеет в моём мече и в твоём, Авраамка, пере. И помяни слово моё: коль что не так, коль нужда в нас пропадёт, коль иные люди круля окружат – лихо нам придётся.