Олег Яковлев – Ольговичи (страница 6)

– Опять ты, чадо, издалека заходишь… – с мягкой укоризной заметил епископ.

– Извини, отче, по-иному у меня не выходит. Ведаешь, что супруга моя постриг приняла. Чад мы с нею за десять лет брака так и не народили. Вот и мыслю. У старшего сына Владимирова, Мстислава, дочери растут. Так, может… – Всеволод-Кирилл запнулся и добавил после недолгого молчания: – Ты бы посодействовал…

– Что, люба тебе дочка князя Мстислава-Феодора? И которая ж? Старшие две у его замужем, третья, бают, сосватана за датского прынца.

– Агафья.

– Дитя же она совсем, Кир.

– Видал я её. Красивая. Да только не в одной красе дело. Сей женитьбой я бы примирил род наш, Святославов, с Мономашичами.

– И поближе к дедовскому столу киевскому стал бы. Тако ить, Кир?

Чуть насмешливо, с лёгкой улыбкой всматривался в черты лица старшего Ольговича Феоктист.

– О таком не думал, святой отец.

– Ой ли, Кир?!

Всеволод-Кирилл прикусил губу и смущённо опустил голову. Ощущение было такое, будто насквозь проник в душу ему мудрый старец, все помыслы его тайные знает он заранее и дальше сокрыть от него хоть что-либо будет глупо и бессмысленно.

– А если и так. Не изгои ведь мы, князья Ольговичи, не ляхи, не угры. Русь – наша земля, равно как и прочих князей. По заветам предка нашего, князя Ярослава, Премудрым наречённого…. – Всеволод-Кирилл снова не договорил.

–В Любече на снеме[72] иное отец твой и прочие князья порешили. «Каждый да держе вотчину свою» – тако сказано было.

– Да я, отче, сие и не оспариваю вовсе. Но женитьбой с Мономаховой внучкой мир закрепить хочу.

– Похвально се, чадо, – епископ кивнул головой. – Токмо остерегу тя – не дай увлечь себя чаяниям лихим! Ибо где гордыня да честолюбие душою овладевают, тамо – грех и погибель. Пример родителя твово о том говорит.

Всеволод-Кирилл сдержался, не стал спорить с Феоктистом, хотя неодобрительное высказывание об отце немало задело Ольговича. Поспешил он перевести разговор на иное.

– Так поможешь, отче? – спросил он глухо.

– Ты с отцом своим о том баил? – строгим взглядом окинул его епископ. – Без отцова благословенья такие дела не делаются.

–Покуда не говорил. Гордый он вельми[73], отец мой. Боюсь, скажет: пусть князь Владимир сам моему первенцу невесту предложит. Мы, мол, не просители какие.

– Вот потому ты ко мне и пришёл. – Феоктист задумчиво огладил седую бороду. – Вот что, Кир. Дело сие отложим до лета. Нынче, сам ведаешь, в Вышгороде князья соберутся. Порешили они перенести мощи святых страстотерпцев Бориса и Глеба в новый храм, кой отец твой построил. Вот после сего… самое время настанет о твоём деле тихонько поговорить. Я митрополиту шепну, а там, думаю, всё и закрутится.

– Что ж, – Всеволод-Кирилл вздохнул. – Обожду я покуда. Прав ты, отче.

– И отца свово, князя Ольга, подготовь. Намекни, впрямую не бай. Ведаю и я гордый норов еговый. И вот что, Кир, скажу тебе напоследок. Толковню нашу помни. Не дай гордыне и властолюбию погубить себя.

Старший Ольгович снова подошёл под благословение святого отца, после чего поспешно покинул покой. Вышел он на мраморное крыльцо епископовых палат с двояким чувством. С одной стороны, вроде обнадёжил его Феоктист, обещал помочь в многотрудном деле, а с другой – становилось немного не по себе.

Догадался о тайных помыслах его епископ, а умный проницательный Мономах тем паче догадается. И тогда… Бог весть как оно поворотит.

Сам не понял сразу Всеволод-Кирилл, как очутился в окологородье. Будто ноги сами собой его вынесли. Неподалёку от него шумел торг, сбоку за деревами проглядывали верха боярских теремов, прямо впереди видны были кузни.

Из возка вышла, грациозно ступая по снегу ногами в сафьяновых сапожках, молодая женщина в шубе куньего меха, в плате золотистом на голове. С внезапным волнением узнал Ольгович в сей жёнке бывшую зазнобу свою. Остановился, удержал себя, положил крест. Боярыня заметила его, уста её расплылись в насмешливой улыбке.

Резко поворотил Всеволод-Кирилл в сторону, прошёл через торговые ряды, поспешил в детинец.

Не время, не час был сыну Олега заводить шашни с любвеобильной женой старого боярина Мирона. Об ином думалось ему теперь, об ином мечталось.

Глава 7

Вняв предложению Ольговичей, Василий Бор и его спутники, прежде чем продолжить путь в стольный Киев, остановились на недолгое время в Чернигове. Обоз разместили в детинце, за надёжными стенами, там же расположились и почти все дружинники. Северяне, сопровождавшие князей, разбрелись по городу кто куда, часть их во главе с воеводой Судилой осталась в Севере[74] по пути в Чернигов. В Чернигове находился сейчас, как говорили, сам князь Олег, и сыновей своих он звал к себе.

Как только устроились киевляне на отдых, воевода Василий предложил Ивору:

– У меня, отроче, сестра тут, в Чернигове, за боярином замужем. Чем в гриднице ночь коротать, пойдём-ка лучше к ней. Чай, примет родного братца.

– Ну, ты ступай, а мне-то вроде как и неудобно. Кто я? – засмущался молодой отрок.

Воевода поспешил убедить его в обратном:

– Да я как токмо скажу, что сын ты Дмитра Иворовича, тотчас тебя хлебом-солью встретят, попотчуют от души да спать на лучшую постель уложат. Боярин Лука Гордеич под началом отца твоего не един раз на поганых хаживал.

Послушал Ивор воеводу. Вдвоём, пешими, оставив коней на конюшне в детинце, пошли они через ворота в окольный город. Мимо лавок менял, оружейных и гончарных мастерских, по широкой главной улице поспешили воевода и отрок к высокому, в три жила, сложенному из дуба терему. По бокам к нему были пристроены две каменные башенки с решётчатыми окнами.

– Видно, знатный боярин зять твой. Хоромы и княжеским не уступят, – отметил Ивор.

– Оно тако, – коротко отмолвил Василий Бор.

В тереме по их прибытии поднялась суматоха, дворский провёл гостей в просторную горницу, куда вскоре явилась молодая красивая хозяйка. Цветастое шёлковое платно[75] обрисовывало тонкий стан воеводовой сестры, лицо было покрыто густым слоем белил, на щеках полыхали румяна. Голову жёнки покрывал мафорий[76] голубого цвета, видно, ромейской работы, тоже шитый из шёлка.

Боярыню сопровождала женщина, облачённая в дорогую шубу куньего меха.

Смущённый Ивор отвесил боярыне почтительный поклон, Василий Бор же крепко обнял любимую сестру.

– Се— сын воеводы Дмитра! – объявил он, указывая на отрока.

Боярыни приветливо улыбнулись.

– Ну вот, се – сестрица моя, Мария. А се – Святолюба, супруга боярина Мирона, – указал Василий Бор на женщину в шубе.

– Добро пожаловать в дом наш! – объявила боярыня Мария. – Тотчас велю столы накрывать. Радость-то какая! Братец приехал! За боярином Лукой тотчас холопа пошлю. Он ныне у князя Давида на совете, должен вот прибыть. Сожидаем.

– Вы, должно быть, с обозом идёте? Вместях с Ольговичами? – спросила боярыня в шубе. – Слыхала уже, как татей вы побили и грабленое добро отобрали.

Голос у молодицы был звонок, рассматривала она Ивора без всякого смущения и боязни.

– Ну, вы устраивайтесь, а я пойду, верно. Засиделась у подруги в гостях. – Святолюба решительно пошла к двери.

Впрочем, выйти она не успела. В горницу ввалился весь в снегу молодой Лука Гордеич.

– Здорово, Василий! – возгласил он, распахивая воеводе объятия. – Друг мой сердечный! Вот радость-то! Эй, холопы! Столы готовьте! Пировать будем!

Боярин, шумный, весёлый, дородный, несмотря на молодые лета, словно заполонил собой всё пространство горницы. Сбросив кожух на руки челядину, сорвав с головы шапку с собольей опушкой, он остался в кафтане алого сукна, перехваченном на поясе кушаком. Узнав, что перед ним сын воеводы Дмитра, он принялся тотчас нахваливать Иворова отца и вспоминать их совместные походы в степь на Дон.

Боярыня Святолюба порывалась уйти, но Лука стал уговаривать её разделить с ними трапезу. Молодица сказала, что собиралась к Марии в гости на короткое время и боится мужниного гнева.

– Дак мы тотчас к ему челядина пошлём. Упредит, – заявил в ответ Лука.

Помявшись немного, Святолюба согласилась остаться. Медленными движениями аккуратно стянула молодица с рук сафьяновые рукавицы с золотой прошвой. Холопки помогли ей снять с плеч шубу. Осталась молодая женщина в расцвеченной серебром свите[77] тонкого сукна. Под свитой явственно просматривалась большая грудь. Белокурый локон падал на чело из-под убруса, в ушах горели самоцветами дорогие серьги, на перстах сверкали жуковины[78].

Красна была Святолюба, стойно цветок распустившийся. Очарованный её красотой, но в то же время будучи не в силах забыть Людомиру, Ивор во время пира старался не глядеть в сторону молодой боярыни. Вокруг него звенели чары, произносились громкие здравицы, мелькали разноличные блюда – всё это проносилось мимо отрока в каком-то круговороте.

Немного пришёл он в себя, только когда отвели их с Василием боярские холопы в просторный покой наверху одной из пристроенных к терему каменных башен. Отсюда из слюдяного окна видны были огни факелов и тёмные очертания строений вечернего города.

–Ну вот. Тут ночку скоротаем, а заутре путь наш продолжим,– промолвил, стягивая с ног тимовые[79] сапоги, воевода. – Эх, остался б я тут на седьмицу, попировал всласть, но… Немочно тако. Князь Владимир строг, задержки не простит.

– Воевода, скажи, а жёнку ты сию давно знаешь? – спросил внезапно его Ивор.