Олег Яковлев – Ольговичи (страница 5)

Из оконца крепостной стены открывался вид на Десну, устье Болвы и заречные дали. За полоской речного берега темнела уходящая за окоём тёмная масса леса. Ближе к Дебрянску преобладали дубы, берёзы, далее же на полночь[64] и на восход густели сосновые боры. Порой попадались и ельники, то была уже совсем дикая заповедная пуща.

–Верно, зверья в сих лесах неисчислимо,– вымолвил воевода Василий, оглядев окрестности.– Туры, зубры, кабаны дикие водятся, волки такожде[65], рыси. Ловы тут учинить – одно удовольствие!

Ивор, стоявший рядом со старшим товарищем, согласно кивал. Но не о ловах думал он. Всё размышлял он, что же делать и как быть с Людомирой.

Наутро воинский обоз готовился в дальнейший путь. Отроки и гридни запрягали в возы свежих отдохнувших лошадей.

Сошли во двор детинца и Ивор с Василием, когда вдруг подбежал к ним один из гридней с копьём в руке.

– Воевода! Девка пропала! Та, которую у татей взяли! – выпалил он на ходу.

– Как пропала?! Не уследили, псы! – возмутился Василий Бор. Вместе с Ивором они поспешили в камору, где оставили девушку. Камора была пуста. Даже сено, которым укрыли дощатые полати, было не примято.

– В ночь, видно, ушла. Али с вечера ещё, – взирая на грустное лицо Ивора, промолвил воевода. – Да полно тебе кручиниться! Оно и легче, не возиться тебе более с сей девкой. Сама она свою дорожку выбрала. Пущай, как хощет, живёт!

Он махнул рукой.

– Может, и прав ты, Василий, – раздумчиво отозвался Ивор и с тихим вздохом добавил: – Не нам её судить.

– А что, ежели… – Василий Бор огладил бороду. – Ежели Ольговичи её полонили. С сего Глебки станется. Тот ещё баб любитель! Вот что, други! Пойду-ка я со старшим Ольговичем перетолкую. Он вроде средь них самый разумный.

Воевода решительно толкнул плечом деревянную полукруглую дверь.

– Княже Всеволод! Девка у нас пропала, полонянка. Ну та, кою Ивор нашёл в избе, – стал Василий рассказывать Всеволоду-Кириллу, едва заметил его сходящим с крутых ступеней крыльца посадничьего терема.

– И что с того? Не углядели, стало быть, вы за ней, – старший Ольгович развёл руками и усмехнулся. – Или предлагаешь мне её ловить по лесам?

Следовавшие следом за братом Игорь и Глеб громко рассмеялись.

– Вопрошаю: может, кто из ваших её захватил? Воротите, коли тако.

– Не, мы тут ни при чём. Да и на что она нам? – с презрением ответил Василию Игорь. – Али своих баб не сыщем?!

Всеволод-Кирилл, обернувшись, ожёг его недовольным взглядом.

– Проверим мы, воевода. Но, думаю, мой брат прав, – сухо изрёк он и жестом руки дал понять, что разговор окончен.

Позже, уже перед самым отъездом из Дебрянска, подвели к Василию с Ивором два северских отрока некоего мужика, одетого по-простому, в старенький поношенный тулуп.

Мужик сорвал с головы шапку-треух, поклонился воеводе в ноги и промолвил:

– Слыхали мы про девку сию. Как её князи описали, дак она, верно. С косою золотистою, баская вельми. С татями она вместях была. Поганинка, из вятичей. Был некогда, в давние лета, Ходота, старейшина вяцкий. Тож немало люду погубил да пограбил. Давно, годов тридцать тому, порубала дружина Мономахова сего Ходоту со старшим сыном. А сноха еговая уцелела да во второй раз замуж вышла, нарожала чад. И средь них некий Волк был и сестра еговая. Как звать её, не ведаю. Вот они, сказывают, выросли да татьбою и занялись сызнова. Благо леса тут у нас глухие. Верно, вы на сих татей нынче и наскочили. Всех побили, а сия, стало быть, сбежала. У нас на посаде разные об ней слухи ходят. Бают, свирепая она, хоть и молода совсем!

– Вот оно как! – Василий Бор переглянулся с Ивором. – Не зря подозрительной сия девка мне сразу показалась.

– Воевода! – окликнул его челядинец. – Кольчуга пропала! Та, кою ты у татей забрал!

–Ну вот,– усмехнулся Василий.– Вот, отроче! Запомни: никому на сем свете доверять не мочно[66]. А особенно бабам! Хитрые они, обведут вокруг перста, так что не токмо без трофеев – без портов останешься!

Ошеломлённый неожиданными известиями, Ивор угрюмо молчал.

Глава 6

На высоком берегу Десны, на мысу близ впадения в неё узенькой Стрижени, располагался Черниговский детинец. Высоко в голубое чисто вымытое небо вдавался крытый свинцом купол собора Преображения Спаса. По соседству с собором размещался двухъярусный каменный княжеский дворец. Ещё один, поменьше, находился намного восточнее, ближе к мысу и сложенной из крепкого дуба городской стене. В детинец вели трое ворот с переброшенными через земляной ров подъёмными мостами – Погорелые, Киевские и Водные. С севера и запада к детинцу примыкал обширный окольный город, населённый купцами и ремесленниками. Окольный город также был укреплён земляным валом и мощными стенами с проездными воротами. Здесь же посреди садов за высокими частоколами виднелись загородные дворы многих черниговских бояр. Хоромы украшала затейливая роспись, иногда к домам в одно-два жила пристраивали теремные башни с конусовидными крышами.

С юго-западной стороны к детинцу подходил ещё один окольный город – Третьяк, также обведённый валом и деревянной стеной. За Третьяком ниже по течению Десны тянулись строения Елецкого монастыря, ещё далее, в нескольких верстах от города, на холмах, прозванных Болдиными горами, находился другой монастырь, основанный за сорок пять лет до описываемых нами событий святым Антонием Печерским, с Ильинской церковью и собором Успения Богородицы.

У подножия детинца со стороны реки располагался черниговский подол, часть которого, подходящая к городской пристани, тоже была укреплена валом с деревянными стенами и городнями[67].

С запада и севера к окольному городу подходило Передгородье – довольно обширный район, обведённый валом, рвом и деревянным тыном.

Вокруг города темнели многочисленные насыпанные в далёкие уже языческие времена курганы – были они и на так называемом Олеговом поле западнее Передгородья, и за северной стеной, на левом берегу Стрижени, и на Болдиных горах.

Южнее, ниже по течению Десны, находилась дубовая Священная роща, в которой горожане по-прежнему, как в старые времена, справляли древние языческие обряды. Власти смотрели сквозь пальцы на творимые простонародьем требы и лишь изредка устраивали облавы, хватая являвшихся из глухих мест волхвов.

Вообще Чернигов мало в чём уступал Киеву, а в последние десятилетия, при мирном правлении добродушного Давида Святославича, рос и хорошел.

Со всей обширной Черниговской земли стекался сюда разноличный люд – и кузнецы, и гончары, и сапожники, и зиждители[68].

Иной раз, проезжая по улицам, Всеволод-Кирилл удивлялся, как изменился в лучшую сторону в последние лета Чернигов. В детских воспоминаниях его это был совсем другой город – утлый, с чёрными остовами печей на месте жилых строений после половецкого нашествия, которое учинил, воюя с Мономахом, отец, князь Олег. Впрочем, были времена, когда и Мономах со своими союзниками брал штурмом укрепления окольного града.

Теперь всё это оставалось в прошлом, город процветал и даже в зимнюю пору выделялся красотой своих церквей, теремов и башен.

По соседству с собором Спаса размещались каменные хоромы Черниговского епископа. Туда, отдохнув немного с дороги и постояв на молитве в соборе, молодой князь и направил стопы.

В покое с узкими и высокими, забранными слюдой окнами, выходящими в сад, принял его епископ Феоктист, в недавнем прошлом – священник Киевского Печерского монастыря.

Худощавый, рослый, с острыми чертами лица, с бородой клином, в чёрной рясе и клобуке[69] с окрылиями, с наперсным крестом-энколпионом[70] на груди, пожилой, но с живым блеском в серых глазах, в которых скользило любопытство, епископ перекрестил Всеволода-Кирилла и жестом руки пригласил его сесть на обшитую бархатом лавку у стены.

Когда-то Киевские Печеры были местом уединения и молитв монахов-анахоретов[71], каким был его основатель святой Антоний. Но после, с годами монастырь отстроился, обзавёлся большим хозяйством, получил немалое богатство в дар от князей, бояр, знатных купцов, а также имел немалые прибыли от принадлежащих ему сёл. Монастырь стал средоточием грамотности, иконного письма, врачевания, и многие его постриженцы были назначены на высокие церковные должности. Так, инок Никита занимал епископскую кафедру в Великом Новгороде, а ныне покойный Ефрем был долгое время епископом Переяславля и даже местоблюстителем митрополичьего престола. Феоктист вышел из той же когорты образованнейших людей своего века. И в монастырь он пришёл ещё во времена деда Всеволода-Кирилла, князя Святослава Ярославича.

Расположившись на лавке, молодой князь начал издалека:

– Гляжу я, отче, наступило нынче на Руси время мирное. Прекратились усобья княжьи, кои терзали многострадальную землю нашу годы и десятилетья. Половцев мы побили, города крепить и строить стали, дороги торить.

Феоктист мягко, но решительно перебил Всеволода-Кирилла:

– Ты, сыне, прямо говори. Что тебя мучает, за какой надобностью пришёл? Али просить чего хочешь?

Он не верил в искренность Ольговича, в его откровенность, потому и потребовал от него речи ясной и прямой.

– Полагаю, соузы между князьями крепить надо. Чтоб более тесная связь меж нами была, – тихо промолвил Всеволод-Кирилл. – Сам помнишь и знаешь, святой отец, как ратились отец мой и князь Владимир, как враждовали они долгие годы. Вот и хочу я, чтоб вражда эта не возобновилась ни при нас, ни при детях наших. Укрепить жажду то, что ныне вижу, – мир, но не войну, соуз, но не вражду.